— Алексей Иваныч, вон он сидит, — истерически-громко сказала Ирина. — Он ничего не понимает. Да нет, я не для того, чтоб он подходил, — пусть он сидит; скучно с ним. А сейчас мне весело; отстаньте. Вы ничего не понимаете. Ничего вы не понимаете, и все.

Она покраснела пятнами, углы рта ее странно двигались.

И она отвернулась к груди высокого Альдо.

— Она пьяная, надо что-то делать, — сказал я.

— Не такая уж она пьяная. Ты не знаешь, — отвечал Алексей.

Зеленая тихо отодвинулась, а все остальные уж, танцуя, усердно не обращали на нас внимания.

— Сделай что-либо; скверно. Мы не можем, — сказал я, глядя на толпу, обращаясь к Алексею.

— Ничего нельзя сделать, — так же глядя и спокойно-угрюмо отвечал он.

— И что это все такое? Что-то не пойму я. Кто тут кого…

Реплика повисла, Алексей хмуро смотрел перед собой и не двигался; он сидел, положив руки на локти старого узкого кресла, которое ему попалось у стены вместо стула, — сидел закинув ногу за ногу, подняв свой хрящеватый горбатый нос. Он выглядел картинно и знал об этом.

— Но надо же… Кубинцы так хорошо… — начал снова я, наблюдая за танцами. — Вот еще… зов Кубы.

— Какой там зов Кубы, — сухо, как это у него бывало в минуты тайного напряжения, с улыбкой сказал он. — Это у нас с тобой… зов Кубы. А тут… Борьба природ, — процедил он формулу, видимо, придуманную уж давно.

— Как?

— Ладно… «как».

— Даже Куба ее не проняла, — добавил он. — Впрочем… все оно теории. А уж кто-кто, а эта дама умеет отучивать от теорий.

Появились среди танцующих Саша и Петр Петрович.

Пудышев по-хозяйски взял Альдо под руку. Петр Петрович подцепил Ирину; и так это физически ловко они сделали, что пара пошла за ними. Будто коней повели.

Все четверо приближались к нам.

Мы с Алексеем подобрались; я косо взглянул.

У него был «сонный»… известный мне вид.

Те приблизились, мы поднялись.

— Кажется, Алексей Иванович? Уведите даму, — интеллигентски, но с тайным напором сказал Петр Петрович.

Коренастый Пудышев еле заметно частил дыханием, он заговорил, продолжая:

— Ты, Альдо, молодец. Так и надо. А что ж еще? Молодец. Так и надо. Но хватит: потанцевали… хватит.

— Да, конечно, — отвечал Альдо, с тревогой и с улыбкой глядя на всех.

— Теперь так. Вы идете с ней? — продолжал коренастый Пудышев, невозмутимо-прямо обращаясь к довольно высокому Алексею.

Алексей угрюмо посмотрел, потом обратился лицом к Ирине, глядя ей в лоб; но интересно, что с начала «скандала» в нем были эти спокойствие и угрюмость, но усталости не было; будто сама усталость была лишь интервалом меж чем-то и чем-то.

— Нет, я с ним не пойду. Он ничего не понимает. Скучно, ничего не понимает, — истерически завозилась Ирина.

— Ну, не понимает, и отлично, — с готовностью, четко и примирительно заговорил Пудышев. Алексей смотрел на них и молчал, Пудышев тут же забыл об Алексее: как только понял, что тот — не помощник в ситуации. — Тогда со мной. Пройдем со мной. Пройдем.

Он говорил уютно: так это умеют наши основательные мужички; он тащил и сильно, и мягко.

Это «пройдем», возбудившее во всех нас свои родные ассоциации и заставившее меня и (даже) Алексея слегка улыбнуться, и на Ирину подействовало так же. Ее сильная, природная натура, видимо в очередной раз закусившая удила, тут впервые отпустила свои тайные вожжи.

— Ну пройдем… как тебя? — вдруг несколько нарочито развязно «ослабла» и улыбнулась она. — Дава-ай, пройдем.

Они потащились к двери: коренастый Пудышев, деловито державший Ирину за талию, и она, смуглая, белая и цветастая.

Статная и статно колеблющаяся.

— Поездил… мужик. Все знает, — распуская струны, ухмыльнулся вслед Петр Петрович.

— Да он и без езды может. Таких видели, — пробормотал вослед Алексей.

— Ладно, пошумели, и хватит, — изрек я блочную формулу. — Понимает, не понимает… Куба… зов Кубы…

Предельность природы Кубы.

Мы стояли с Алексеем, говоря о незначащем.

Подошла Ирина.

— Ну как? — одновременно спросили мы с Алексеем.

— Да так, — отвечала она, скупо улыбаясь и глядя на Алексея.

Я смотрел то на ту, то на этого.

Оба усмехались виновато; именно оба, и именно виновато.

Мало что понимал я в этой истории.

Атмосфера Кубы неисповедимым образом подчеркивала странность этих отношений; при чем тут Куба — я так и не знаю и до сих пор.