Что до Пудышева, то его я на сей раз, как и ожидал, нашел быстро.

Он монтировал блок на теплоэлектростанции.

Вновь индустрия…

Очевидность индустрии извечно производит на мою душу двоякое впечатление. С одной стороны, меня, мимо воли, покоряет напор и величие твердого, угрюмого, гневного рукотворного бытия. «И это — разум и руки?» — чувствуешь, думаешь с гордостью; грудь шире: ты — человек. Особенно несомненен, для меня, самолет. Тяжкая махина — и вот взрыв сил — и полет. Но и завод, цех, могучее строительство — в принципе таковы же.

С другой стороны, сияет задняя мысль, что Природа — что ей все равно; что она и не заметит.

Мы «победили» ценой ухода; а она и не заметила ни победы, ни самого ухода.

…Небо над мощной стройкой…

Я нашел Пудышева на одной из жестяно гремящих, приподнятых над нижним горизонтом площадок; это был человек среднего возраста, конечно, коренастый и успокаивающе-медлительный — степенный («самостоятельный мужчина»), каких и до сих пор немало в России; в бордовой, кругло-матово-блестящей каске, в защитной робе, он сидел на железном стулике, уставив руки в колени, а ноги — в изрезанное в ромб, копчено сияющее истертое листовое железо; когда он переминался, оно лишь сдавленно гухало. Говорить с ним было уютно; тут не было того напряжения, сухости, которое бывает с человеком нервничающим, позирующим, хитрящим. Он был как есть и отвечал как есть. Сложность тут была иная; посмотрев на него, я ее понял заранее. Он был, что называется, человек без воображения; ныне, в эпоху эстетического воспитания, это вроде бы и ругательство, но на деле каждому свое, и сила воображения «вообще» — это не достоинство. Это нейтральное качество.

Пудышева нельзя было раскрутить; он отвечал на вопрос и точно и ясно. Что тут делать? Ведь меня, разумеется, интересовала не только производственная, но и более человеческая сторона; я желал за кулисы. Но кулисы были заставлены; не то, что меня не пускали, а вот — стоят комоды, столы, контейнеры. И звать некого. А сцена? На сцену из явно голой — открывается дверь, и видно по-над столами — комнаты выходит некто — вещает: номер такой-то; уходит; а самого-то номера нет — и зал пуст.

— Вы откуда родом? — говорил я.

— Я? С Ленинграда, — отвечал Пудышев.

Именно: что тут сделаешь?

— А жена?

— А жена…

Он назвал мой город.

— О! Вот это!.. — оживился я. — Я — оттуда!

О совпадения! Куба и…

— Я сам оттуда! — повторял я. — Ну, так как же?

— Что? — говорил Саша Пудышев под рев трансмиссий, стук молотов и сипящий скрежет электросварки.

— Что? Были вы с ней в…? — орал я, чтоб перекричать какой-то новый железный рокот: за этим тут дело не стояло.

— Были.

— Ну и как? Понравился город?

— Город? Да; ничего. Но мы скоро уехали. Она не с самого… а с Уткинского района.

— Это под самым городом!

— Да. Так мы подъехали в Уткино.

— Там у нее родители?

— Да, — решительно кивнул он.

— А где вы еще работали? Где работал?

— Ну да!

— То есть как где?

— Ну в каких местах? Городах, селах? Странах?

— Да ездил много. Мы ж электрики. С монтажом связаны. Был в Мурманске. Был на Камчатке. Был в Польше. В Березове был; это на Урале. В Бурятии мы работали. В Монголии был.

На миг я представил эту картину.

Представил всю круглую, синюю Землю, как она видится с Луны или хотя бы из корабля «Союз» столько-то; и — тысячи — сотни тысяч пудышевых на ней.

О, русские люди.

— А жена кто?

— Кто жена?

— Ну да! По профессии!

— Торговый работник. Я — вот с этим; она обычно — в магазине, на базе. В той же местности, что и я. Отлично работает.

— А дети?

— Дети у бабки, — ответил он быстрее, чем ранее; он вздохнул… Конечно: больное место.

— Пацаны или?..

— Пацан и дочка.

— Большие?

— Десять, а ей двенадцать.

— Ну все же: как вам на Кубе-то?

— Да ничего. Советским специалистам тут хорошо. Кубинцы к индустрии не привыкли; привыкнут. Есть — не соображают, долбишь-долбишь; а есть толковые. Ничего.

— …Рассказали бы вы… что-нибудь. Случай или что, — в отчаянии объявил я: сдаваясь на милость победителя и напрямую прося о том, на что я должен был вывести.

— Случай? А! Это я понял. Это что ж. Вот раз аврал был.

— Ну и что?

— Ну, разбудили нас ночью. Трубки там порвало. Ну, я приехал, смотрю, реле; сразу видно. Сменили трубки. Сначала отключили, конечно… вы понимаете; потом сменили.

— Ну и как?

— Что как?

— Ну… и дальше?

— Дальше? Дальше домой, что ж тут дальше. Вот был случай.

Он не испытывал неловкости; отвечал, и все.

Его шарообразное смуглое, как водится, слегка курносое лицо было по-прежнему тихо. Сейчас ему поручили это дело, он и делал.