— Друзья мои! — завопили снова за их столом. — Давайте попросим! Гван — та — намера! Попросим наших певцов!

За столом захлопали, завопили; явно было, что кубинцы где-то уж крепко угостили наших этой, на Кубе и верно превосходно звучащей, песней; а тут — а тут мы были в Сантьяго — там, откуда она родом. Вот они, горы, — день встанет; вон она — Гвантанамо… Кайманеро… хотя эти названия ныне и ассоциируются не только с песней.

Действительно, в дальнем углу на возвышении шевелились — настраивая — артисты; это было традиционное кубинское трио мужское — с гитарами; серо-шоколадного цвета ковбойские костюмы с лампасами, бахромой и резкими клешами; эти среднего размера сомбреро; одно — стиснутое с боков.

Все из-за стола — а раз так, то и зал — смотрели на них, улыбались, всхлопывали; они же, чувствуя всеобщее внимание и несколько показывая, что им это привычно, чуть важно и словно сонно улыбались и настраивали гитары — настраивали этим неповторимым изящным щипком с отрывом — со взглядом на гриф, на струны.

— Гван-та-намера! — проскандировал русский стол. Певцы улыбались, глядя и опуская глаза на струны.

— Гван-та-на-мера!! — сильнее проорал стол, обретший уверенность в своем крике после первого крика.

Все смеялись, хлопали.

— S'i, amigos, — вдруг сказал гитарист, оторвав от гитары и подняв руку. Он сказал не сразу после крика, а с достоинством, с музыкальной паузой.

Все опять засмеялись, захлопали. Вдруг те разом зарябили по струнам и крикнули, да, крикнули, хотя и нараспев, высокими голосами:

Guan-ta-namera!

Guajira guan-ta-namera!

Guan-ta-namera!

Guajira guan-ta-namera…

(На последнем ударном «a» — после t — они делали этот четко отпущенный спад. Кратчайший и, собственно, точнейший перевод всего этого сводится к двум словам: «крестьянка из Гвантанамо».)

…Guantaname-e-e-era!

Guajira guan-ta-namera.

Бряцая и распевая, они пошли по залу, приближаясь к столу туристов; они останавливались у малых столов, окружали дам — mujeres, подпевали мужчинам, которые подпевали им; но вот подошли и к нашим.

— Guan-ta-namera!..

Вдруг они заметили Ирину, хотя она сидела ссутулившись — и, по-моему, все время «тихо пила»; они подступили — один, высокий и седоватый, сказал нечто между пением — я расслышал:

— …cubana.

Ясно было: красавица — похожа на кубинку; но…

— Guan-ta-namera!..

Они, распевая, играя и полукланяясь, малыми жестами показывали, что надо бы встать и протанцевать; ей такие вещи, видимо, не надо было объяснять долго; она, посидев и глядя на них, довольно спокойно, грациозно встала, отодвинула стул, оглянулась и поискала глазами; кубинцы, в пении, радостно закланялись — подтвердили, что поняла правильно; двое-трое из наших, конечно, тут же вскочили, но Ирина — как в общем-то всякая женщина в таких ситуациях — верно взяла тон; она еще поискала глазами, оглянулась — ближайший был… Альдо: верный наш Альдо.

Он, разумеется, во все темно-блестящие глаза смотрел на нее.

Она подошла — он вскочил; конечно, она могла бы найти кубинца и… более кубинского. Но — уж но.

Они пустились промеж столов; она танцевала спокойно и эдак с достоинством — по-кубински? но все же холодновато (да, тогда уж в меня вошло это слово!) для кубинки; она была слишком плавная — хотя в этом и был и свой стиль, а не только холод.

Она, как и следует, кругами водила согнутыми в локте и собранными в пальцах в щепоть руками, причем даже пощелкивала, хотя и почти беззвучно, этими пальцами; она плавно и неимоверно изящно заводила стройные ноги туда и сюда — как бы делая шаг в сторону и тут же раздумав его делать — цветастая юбка летела — и возвращаясь юбка трепыхалась; с улыбкой на толстых прекрасных губах, она вдруг закатывала вбок вверх, горе, к небу, свои огромные, блеском блестящие эти глаза; и это выглядело бы как дурная, мещанская и т. п. манера — если бы не усмешка, спокойной тайной иронией снимающая прямую манерность манеры, выходки; если бы не сила самих этих — закатываемых, но ярких — глаз.

Альдо танцевал и верно, и резво, и экспрессивно, с чуть сдавленным вызовом, как всякий кубинец; но жаль — он был… да, рыхловат для этого танца; нижняя половина тела была, так сказать, тяжеловата. Кроме того, он не был заведомо раззадорен.

Он смотрел на ноги, как положено; она — то на него, то — «заводила»; то — куда-то.

Он был в ярко-синей рубашке, она в этом белом (смуглые руки, лицо, яркие громадные глаза — резко на смуглом), в цветастом — в «цыганском»; они танцевали, кубинцы играли и пели. Стол и зал хлопали.

Танец кончился, все зашумели, уже вразброс зааплодировали; от женщин я заметил, наконец, несколько открыто неприязненных взоров в адрес Ирины. Алексей «задумчиво» зрел перед собою или внимательно слушал и столь же внимательно говорил соседу.

Была пауза, как и вечно после веселого напряжения; все сидели, шли местные разговоры. Ирина, сев, выпила.

Мы с Сашей завели о деле; он, упомянуто, оживился; но, как говорится, не перестал быть самим собой. Медленность — степенность не оставляла его.