— Куда ты идти? Идти завтра? Да, да?

С дороги доносились голоса. Прибыл Изокл с семьей. Уже поздно.

— В Ольвию, — сказал Киний.

Скиф посмотрел на него. Потом, словно всегда входил в их круг, вернул сосуд Кену.

— Долго, — сказал он. — Далеко.

Его греческий был совсем не варварским. Те немногие слова, что знал, он произносил верно, но понятия не имел о падежах.

— Десять дней? — спросил Диодор.

Так говорили купцы.

Скиф пожал плечами. Он смотрел на лошадь.

— Поведешь нас? — спросил Киний.

— Мой идти с тобой. Ты идти. Хорошая лошадь. Да?

— Думаю, это договор, иларх, — сказал Никий. — Я только буду присматривать за этим парнем, верно?

Кен покачал головой.

— У нас с Ателием общее увлечение. Пошли выпьем, друг мой.

Ателий улыбнулся.

— Ты мне тоже нравиться, эллин, — сказал он Кену.

И они вдвоем направились к винным лавкам города.

Никий взглянул на Диодора.

— Думаю, нам с тобой стеречь лагерь.

— Пока я буду обедать? Отлично. — Киний улыбнулся. — Если мы сможем его удержать, из него выйдет отличный лазутчик.

Никий подождал, пока Кен со скифом ушли за пределы слышимости.

— Он очень умен.

Киний тоже заметил ум скифа, но удивился тому, что и Никий подтверждает ею оценку.

— В каком смысле?

Никий показал на лошадь.

— Если бы он остался с нами, разве мы доверяли бы ему в степи? И он показал, что умеет ездить верхом. Разумно после этого доверять ему.

Киний согласился и ответил:

— По-своему ты не меньше философ, чем этот спартанец, Никий.

Никий кивнул.

— Я всегда так считал. И если он философ, то я гиппарх.

— Просвети меня.

Кинию не терпелось уйти, чтобы вовремя оказаться в доме Калька, но Никий нечасто заводил разговор, зато когда говорил, стоило послушать.

— Я слышал от Диона о том, как он бросил копье. И плыл целый час. Может, и больше, прежде чем ты его спас. Спартанский ублюдок. Он сейчас не в форме — не знаю почему. Но он из военачальников, спартиат. [28] Они все крепкие. Настоящие машины для убийства.

— Буду иметь это в виду, — сказал Киний.

— Не женись на девушке, пока не выполним наш договор, — сказал Никий.

Отпущенный гиперетом, Киний направился к дому. Он все еще думал о словах Никия, когда обнаружил, что возлежит на одном ложе со спартанцем.

— Надеюсь, ты не возражаешь против того, чтобы разделить со мной ложе, — сказал Филокл. — Я попросил Калька пригласить меня. Думаю, он отпустит Аякса с тобой.

— Спасибо.

От спартанца уже сильно несло вином. Киний слегка отодвинулся.

— Уходите завтра?

— Да.

— В Ольвию?

— Да. С этим городом у нас договор.

Киний обнаружил, что ему трудно разговаривать с Филоклом, который не считался с условностями. Все остальные гости: Изокл, Аякс и закутанная в ткань фигура — должно быть, женщина, — вежливо ждали, пока их познакомят с почетным гостем.

— Возьмешь меня с собой?

Филоклу явно не нравилось просить: где-то близко под поверхностью чувствовалось скрываемое высокомерие.

— Ездить верхом умеешь?

— Не очень хорошо. Но могу.

— А готовить можешь?

Киний хотел побыстрее покончить с этим — Изокл ежится, они ведут себя очень неучтиво по отношению к остальным гостям; почему бы Филоклу не дождаться окончания пира? Но говорить сразу «да» он не хотел.

— Нет, если вы захотите это есть. А так могу.

Киний посмотрел на Изокла и попытался мысленно передать ему: «Я знаю, что невежлив. Но я в долгу перед тем, кому спас жизнь». Изокл мигнул. Одним богам ведомо, что он подумал о происходящем.

— Я беру тебя. Это может быть опасно, — добавил Киний с запозданием, когда это уже было неважно.

— Тем лучше, — ответил спартанец. — Боги, какие мы невежи! Надо поздороваться с остальными гостями.

Изокл и Аякс ответили на приветствие и заняли места на ложах. Девушка исчезла; вероятно, ушла на женскую половину, в другую часть дома.

Обед состоял из рыбы, очень хорошей; затем был подан омар, слегка недоваренный, и снова рыба — как раз такое питание только вареной и жареной пищей, на которое жаловались афинские блюстители нравов. Разбавленное вино ходило по кругу, кувшины с ним приносили рабы, а Кальк сам смешивал его с водой. Он единственный возлежал один и начал разговор, стараясь занять всех гостей: войны царя-мальчика из Македонии, высокомерие царя, назвавшегося богом, отсутствие почтительности в младшем поколении, за исключением Аякса. Несмотря на благие намерения, Кальк в основном произносил монологи, высказывая свое мнение по каждому из предметов обсуждения. Аякс почтительно молчал. Изокл не ввязывался в спор, как ожидал Киний, а Филокла полностью поглотили перемены рыбных блюд, как будто он больше не надеялся когда-нибудь хорошо поесть.