— Напомни ему, что идет дождь. Скажи, что тетивы у них промокли. Скажи, что едва ли он убьет хоть одного гета — и все это будет впустую, потому что геты не станут пересекать ручей. Скоро стемнеет.

Ателий переводил быстро, жестикулируя сильнее обычного. Киний подумал, что скиф говорит с большим чувством. Ателий очень высоко ценил кузнеца.

Кузнец наконец кивнул. Положил топор на плечо и направился к броду; его друзья гуськом двинулись за ним и вслед за людьми Левкона вступили в поднимающуюся воду.

Киний подъехал к Никомеду. Геты были еще далеко, а брод свободен.

— Вам лучше переправиться, — сказал Киний.

Никомед устало улыбнулся.

— Тебе не понадобится повторять это дважды.

Показались два лазутчика из клана Жестокие Руки, один скакал с севера, другой с юга. Оба на ходу, не останавливаясь, оборачивались и стреляли. Ателий гикнул и поскакал вперед.

Никомед покачал головой.

— Это меняет наши планы?

— Нет, — ответил Киний. — Переправляйся.

Он сидел под дождем и смотрел, как саки — всего трое — сдерживают наступление гетов; у тех мало луков, да и стрелять в дождь они не могут. Несмотря на все усилия воинов, старавшихся сохранить тетивы сухими, те отсыревали; тем не менее саки успели свалить по два-три воина, замедлив продвижение гетов. Драгоценный свет быстро убывал, сменяясь ночью. Все трое беспрепятственно проехали к броду. Геты были в двух стадиях; несмотря на дождь и сгущающуюся темноту, они были хорошо видны.

Вчетвером они вошли в воду. Через десять шагов Киний обхватил руками шею лошади, освободился от седла, и уродливая гетская лошадь, сильная, как бык, переправилась на противоположный берег, окатив их обоих грязью, когда отряхнулась, как собака.

Синды вырубали стволы — как оказалось, скорее колья; выжав плащ и стараясь согреться, Киний смотрел, как они втыкают эти колья в берег; таким образом, выход с брода оказался закрыт частоколом высотой по грудь лошади.

Киний подъехал к военачальникам.

— Геты безумны — с них станется начать переправу, если не сейчас, то через час после того, как прекратится дождь. Мы задержим их здесь. Лучшего места нам не найти. — Кузнецу он сказал: — Передай людям в повозках, что мы выступим до рассвета. Повозки бросим — все мужчины и женщины поедут на запасных лошадях. Никакой поклажи, и перед уходом не гасите костры. — Он посмотрел на Ателия. — Геты могут напасть ночью?

Ателий с презрительной усмешкой пожал плечами, как будто суеверия гетов были недостойны его внимания.

Киний осмотрелся.

— Пусть лазутчики проедут вверх и вниз по ручью на десять стадий; пусть ищут другой брод. Если найдут, мы уходим. Половина отрядов постоянно на страже — по два часа, в очередь. Приготовьте горячую пищу для всех, потом спать. Под открытым небом.

— В грязи? — спросил Эвмен.

— Совершенно верно. Если ты недостаточно устал, чтобы спать в грязи, ты не устал. Парни Левкона знают, как жаться друг к другу. Пусть научат отцов. Выступаем перед рассветом. Есть вопросы?

Вопросов не было. Никомед почти уснул в седле.

Рабы и синды готовили еду быстрее и лучше ольвийцев — в основном водянистую похлебку из кореньев и мяса, после тяжелого дня тем не менее показавшуюся амброзией; его ели с черствым, испеченным девять дней назад хлебом. Киний поел и передал свою миску Никию, чтобы тот тоже перекусил.

— Разбуди меня, если дождь прекратится, — сказал он, лег рядом с Эвменом и Левконом, и раскисшая земля приняла его в свои ледяные объятия. Это было ужасно, потом всего-навсего неудобно, а потом он уснул.

Он проснулся в воде, с плащом Левкона на голове, ничего не видя. Сбросив плащ, Киний потянулся за мечом, и Никий, который казался тенью при свете костра в рост человека, отскочил назад.

— Дождь перестал. Небо проясняется, — сказал он, что-то жуя, и показал. — Звезды, — сказал он с набитым хлебом ртом.

Все тело у Киния болело, он дрожал; казалось, его вот-вот вырвет. Пальцы распухли, суставы жгло. Рана на левом плече, полученная в первом бою, саднила и горела.

В течение нескольких мгновений он не мог понять, где находится. Потом понял.

— Поднять всех, — приказал он. — Что геты?

— Жмутся к кострам, — ответил Никий. — Их много — костры до самых холмов.

Мозг Киния заработал. Киний приблизился к костру, и тепло стало проникать в суставы.

— Всем садиться верхом.

Женщина-синдка сунула ему в руку что-то горячее — глиняную чашку с травяным настоем. Горько, зато горячо. Киний выпил, обжигая язык. Порез на руке болел.

Никий кивнул.

— Все синды садятся на запасных лошадей и бросают повозки, — сказал Киний.