Никомед запел:

На третьем слове отряд излил свой страх в песне, и пеан поднялся к небу, как дым исчезнувших городов, и гром копыт прозвучал, как прилив мщения, несущийся с востока.

Киний наклонился вперед, к холке серого жеребца, и всадил пятки в его бока, гоня лошадь во весь опор; правой рукой он метнул копье в красный плащ — метнул намеренно высоко, острие ударило человеку в рог, и голова гета словно раскрылась. Киний пронесся мимо, рванул тяжелое копье, как серп, расширяя рану; рядом Никий убил своего противника, и внезапно они оказались на улицах деревни. Несколько пеших гетов умерли у стен, или заколотые лежали в уличной грязи, или были затоптаны сотней копыт, и тут весь строй ворвался в деревню. Никомед провел отряд вокруг города и наступал, сохраняя полный порядок. К северу царил хаос — схватка у амбара, стычки у изгороди. И ни одного военачальника.

— Аякс! — крикнул Киний. — Разберись!

Он мечом указал на схватку у амбара. Где его хорошее копье? Почему у него обнажен меч?

С половиной отряда он двинулся по улице в сторону реки, откуда доносились звуки боя.

— Цепью! — крикнул он.

Киний не замедлял галоп, а всадники двигались за ним, как опытные, бывалые воины, держа строй и занимая места отсутствующих. Его лошадь устала, почти выбилась из сил, а с остальными было еще хуже. Поздно что-либо предпринимать. Он показал строю туда, где, как он считал, идет бой — сразу за невысокой грядой, преграждающей путь к реке, — дал жеребцу сделать несколько шагов, чтобы строй выровнялся, и поднял меч. Никий поднес к губам трубу, прогремел сигнал — и они перевалили через гряду, прямо в тыл гетам, не строю, а кучкам людей, обращенных лицами к наступающим всадникам Левкона.

Копья у Киния не было. Он ринулся прямо на одну из групп, орудуя своим египетским мечом. Его лошадь встала на дыбы, шарахнувшись от трупа, стукнула копытами. Удар по наспинной пластине, и правую руку у плеча обожгло, словно огнем; Киний не раздумывая ударил назад и почувствовал, что клинок вошел в плоть; цель он увидел уже после того, как начисто отрубил врагу кисть выше запястья. Лошадь Киния снова заплясала, он изо всех сил ударил назад и отсек противнику голову, да так, что та взлетела на несколько пядей вверх, прежде чем упасть; из перерубленных руки и шеи била кровь. Обезглавленное тело свалилось с обезумевшей от ужаса лошади; Киний развернул на месте свою лошадь в поисках нового противника. Он увидел Эвмена, сцепившегося с гетским воином; у него на глазах оба упали с коней. Эвмен оказался сверху, у его противника от удара воздух вырвался из легких, Эвмен нащупал камень и разбил гету голову.

В нескольких шагах убивал Никомед: старательно, аккуратно, как кошка; его копье впивалось в лица и шеи. Он сражался, как гоплит, севший на лошадь, — Киний никогда не видел, чтобы копьем пользовались как шестисаженным мечом.

Сразу за последней кучкой варваров, продолжающих сопротивляться, Киний увидел Левкона. Тот не вступал в схватку и удерживал несколько резервных рядов от участия в бойне. Геты были разбиты, они в панике пытались спастись, но бойцы из Ольвии не знали пощады: к месту схватки они ехали через деревню и теперь были очень злы. Свежие войска в первом бою — но весь их страх исчез при виде побитого врага.

— Я подумал, надо уберечь несколько человек, — крикнул Левкон.

— Правильно, — отозвался Киний; его жеребец остановился, медленно начал падать и издох.

Геты были захвачены врасплох и во всех стычках отбивались беспорядочно, поэтому единственной потерей ольвийцев оказался персидский жеребец. К тому времени как сопротивление гетов прекратилось, их было убито свыше ста и ольвийцы по приказу Никия добивали тяжело раненных варваров. Лишь несколько гетов погибли в бою — большинство их перебили, когда они в панике бежали и их остановила разлившаяся река. Еще многие утонули, пытаясь спастись вплавь.

— Наше передвижение не позволяет брать пленных. И ни один воин, который хоть чего-то стоит, не оставит врага умирать так, — сказал Киний отряду разгоряченных ольвийцев. Их гнев постепенно остывал. Теперь можно было проявить милосердие. — Если они могут идти, пусть уходят.

— А что делать с этими мертвыми? — спросил Никий. — Наши богатые юнцы не хотят их хоронить.

— Но грабят их они охотно, — ответил Киний.

Даже самые романтичные, влюбленные в Ахилла молодые конники рубили павшим гетам пальцы с золотыми и серебряными кольцами.

— А как, по-твоему, они стали богатыми юнцами? — насмешливо спросил Никий.

— Оставь мертвых воронам, — сказал Киний. — Я хочу выступить как можно быстрей. Постарайся привести этого крестьянина-синда в чувство — и его, и его товарищей. — Он повернулся к Ателию, который пропустил битву, отправившись на разведку на север, но тем не менее сумел приобрести четыре новых лошади. — Ателий, приведи его в чувство. Им придется идти с нами.

— Колонна беженцев замедлит наше продвижение, — заметил Никий.

Киний мрачно улыбнулся.

— Этого я и хочу, — сказал он.

Ателий покачал головой.

— Мужчины останутся хоронить.

— Отведи меня к нему, — сказал Киний. Ему пришлось идти пешком — походная лошадь захромала, а боевой жеребец — лучший конь, какой у него когда-либо был, — пал. Никию он сказал: — Подбери мне лучшую лошадь из имеющихся… нет, пожалуй, две или три.

Никий покачал головой.

— Жаль серого негодяя. Я буду скучать по нему. Как по старому другу.

— Лучше лошадь, чем человек, — сказал Киний, но он три года берег серого жеребца, и серый негодяй отвечал тем же. Вслед за саком Киний прошел к кучке мужчин-синдов — крепко сложенных, приземистых, с широкими лицами и в большинстве рыжих. Они хоронили детей и женщину, над которой надругались и убили. Киний старался не смотреть на нее: он гадал, сумел бы он спасти ее, если бы сразу приказал напасть на деревню.