Я посмотрел в сторону указанную маленьким грязным пальцем.

На холме возле деревьев виднелись два пятна. Оба на земле. Одно серое, другое буро-красное.

– Бл*ть! Что за? Катя...Катя, иди сюда!

– Секунду,

– Пожалуйста, иди сюда скорей.

Малыш загоготал смехом.

– Щас дожрет и уползёт до ночи. А потом снова выползет.

– Катя!

Я отвернулся всего на секунду, прыжком схватил Катюшу и дёрнул к себе. Обхватил её лицо и направил в нужную сторону. Но там уже ничего не было.

– Что там?

– Только что...

– Что?

– Я не уверен, очень далеко. Да и голова кружится..ты! Скажи ей, что мне сказал.

– Ничо я говорить не буду.

Мальчик вновь загоготал.

– Вам в больницу надо обратно. Спать же где-то придется. А никто больше вас к себе не пустит.

И ушел. Катюша вновь спросила, что там было. А я почувствовал, как искривлено мое лицо. Я повторил слова Мальчишки, и Катюша сморщилась в отвращении. Ноги жутко устали, но присесть было негде. Катюша вернулась к попыткам поймать сеть, а я достал бутылку, открыл и хлебнул с горла. Когда Катюша заметила, жестом предложил ей. Она отказалась, однако после трех минут брождений с телефоном подбежала, выхватила и жадно глотнула. Затем согнулась, шумно задышала ртом. "Это же чистый спирт!" глаза её заслезились, а язык по-собачьи выпал из губ.

– У тебя есть с собой еда?

Спросила Катюша вымотав всю горечь послевкусия. Я показал пачку чипсов со вкусом крабов. Вновь моргнуло неодобрение на её лице, однако рука поползла к пачке. Мы захрустели обратно к больнице под вернувшийся собачий лай.

Жёсткая медработница не удивилась нашему возвращению. Выслушала вскользь нашу историю о машине и необходимости остаться на ночь, и махнула рукой идти следом за ней. Нам досталась палата с видом на темный задний двор. Уже подступал вечер и за окном было почти непроглядно. Я снова глянул в читалку, но страница не обновилась. У Катюши нашлись бутерброды, а медработница принесла две тарелки гречки. Мы ели и запивали виски с горла. После не-то обеда, не-то ужина, Катюша вспомнила мой рассказ о поедании мертвой коровы. Рассказала про коровьи глаза, что столь человечны. Затем и вовсе заметила, что коровы разумны. И тут её слова повернули в иную сторону, видимо она совсем напилась:

– Кто страшнее: каннибал, или его повар?

– То есть?

– Кто-то ест человека, да? А кто-то ему готовит. И кто хуже..страшнее? Тот, что считает нормой поедать себе подобных, или тот, что не только считает это нормой, но и..хм..помогает в этом пути?

– А в чём разница между канибализмом и...например, поеданием свинины?

– Я свинину тоже не ем, как и говядину. Свиньи тоже умные. Только курицу. Курицы -- тупые.

– То есть в этом разница? А, что если появится ницшевский Уберменш? Мы все для него будем тупыми. Перед Сверхчеловеком человек обычный -- лишь курица. Ему можно будет жрать человеков?

– Ты знаешь, наверное, да.

Я снова взял читалку, снова попытался перелистнуть страницу и снова пошла бесконечная попытка её загрузить. Катюша посмотрела через моё плечо, прижавшись своей щекой к моей.

– Никак не можешь нормально почитать? В этом проблема гаджетов.

– В этом проблема таких мест! Необходимость дышать кислородом -- ничуть не беда. Беда в том, что на дне мира кислорода нет.

– У меня есть чуть-чуть подышать.

Катюша выскользнула с плеча. Улыбнулась и достала небольшую книжку.

– Вот. По старинке. Бумажные листочки и запах типографии.

Это был сборник. Я держал в уме, что и Катюше тоже заняться будет нечем. Что отказываться невежливо, но и надолго его у себя задерживать тоже нехорошо. Поэтому выбрал совсем небольшой рассказ, с названием, что понравилось, и, хлебнув полный рот, забегал по строкам глазами.

– - "Иллюзия жизни"

Щёлкнуть пальцами достаточно, чтобы уйти от проблем. Один щелчок и всё. Нет никаких страхов, нет никаких забот. < Щёлк! > и вместо тебя, кто-то другой разгребает эти горы, а ты думаешь себе о своём. Смотришь со стороны, или не смотришь вовсе. Разве не мечта?

И вот так я умею. С ранних лет, как только пальцы научились сгибаться, а может и раньше. Может, в утробе было слишком темно -- может, я щелкнул и там, а мать чуть вздрогнула от звука крохотных костяшек, которые еще и не костяшки вовсе. И я в стороне, смотрю на иллюзорного себя, он с улыбкой у рта прыгает в самое пекло. А позже, одновременно со мной, приподнимает руку к подбородку и < Щёлк! >

В шумной компании, забираясь на высоту, прыгая с этой высоты, в воде, наедине с женщиной - боюсь я много, поэтому и щёлкаю часто. Мне нужен лишь покой и одиночество. Тогда я вроде бы счастлив. И сердце в груди не скачет, и зрачки не ширятся, и рука на автомате на загибает пальцы.

Я люблю свою работу. Она тихая и мирная. Только я и таблицы, сметы, цифры. Однако только ей жить нельзя -- говорю себе вновь и вновь, - потому набираю "друзьям", улетаю в рейд по барам, оказываюсь в полутьме пьяного разгула. Но < Щёлк! >, и как-нибудь без меня, ребята.

И только один мой друг, если не единственный, с кем мне всегда приятно общаться. Пусть он зануда и шутки его не смешные, зато с ним спокойно. Когда послерабочий вечер переносится к столику паба, сперва появляется он. Мы вдвоем. Говорим о всяком. Выпиваем по первой. Потом набредают прочие. < Щёлк! >