с плывущих облаков

прощальной песней

ляжет на крыльцо.

(Январь 1941 г.)

КРУПСКОЙ НАДЕЖДЕ КОНСТАНТИНОВНЕ

Седая, как Русь,

а по сердцу ровесница моя.

вы, Надежда Константиновна,

родились очень давно,

а я рождена в октябре.

Ну, так что?

Все равно одинаково.

Это не беда, что жизнь

вспахала лицо,

и право, совсем ничего,

что на вашей спине

дни кирпичами уложены,

лить бы сердце

осталось упругим,

не легли бы морщины на мысль.

Жить бы еще хоть двести,

вечно, как разум, жить.

Да и как немножко

не ссутулиться,—

на руках у вас

революция девчонкой

говорить училась,

марсельезы петь.

Прошлое не поминайте лихом.

Вы ведь любите

детей и жизнь,

бронзовую юность, загорелую,

молодость красивую и смелую,

птицей набирающую высь.

Нет в моей стране

ни стариков, ни старых.

Крылья за спиной

у граждан отросли,

и летит страна

огромной сильной стаей,

где не будет смерти

и не будет тьмы.

Седая, как Русь,

А по сердцу ровесница моя.

1937

«Дела наши, что сделаны нами…»

Дела наши, что сделаны нами, —

огромного роста.

Липа и кедр городам по колено,

а ладони у нас, как кленовые листья,

тонки и малы, —

на ладонь не уместишь кирпич.

И вот у таких-то

слабых и хрупких,

не вырастающих и до половины дерева,

из-под рук поднимаются многоэтажные

здания,

протягиваются километровые мосты.

И пальцы, умеющие отделять лепестки цветов,

рассекают каменные горы.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Я иду со станции в колхоз…

Белая стоит зима…

На березовых сучках

птички красные сидят.

И вдруг —

в овчинной на сборках шубе,

в холостяных обшитых рукавицах,

снег взметая подолом юбки,

выступила навстречу мне

женщина из-за берез,

и я сказала «здравствуйте!» ей.

и она сказала «здравствуйте!» мне.

— Ходила за рассадой я в теплицы,

да зря, видать…

А вы чьи будете?

— Я? Я из Москвы.—

И тишина упала между нами.

В молчанье мы до птичника дошли,—

вдоль окон куры восседали,

и в красных фесках головы склоняли

задумчивые петухи.

— Капусты новый сорт

выращиваю я,—

скапала спутница моя.

На перекрестке трех троп дороги