Как то, что доныне казалось незыблемым, вечным,

Порхает в пространстве. И трудно быть мертвым

И долго свыкаться со многим, пока потихоньку

ты вечности сам не накопишь.

Но те, кто живут, ошибаются,

разделяя смерть с жизнью. Ангелы не замечают,

где блуждают- средь мертвых или средь живых. И стремнина,

вечный поток, протекает по царствам обеим, уносит нас вдаль,

все в себе голоса заглушая.

Те, кто ушел в ранней юности, в нас не нуждаются больше,

Ибо отвыкли они от земного,

как дети от груди материнской.

Но мы, мы, искатели тайн, что вкупе с нашею скорбью

Поднимают нас ввысь,- как без них мы пребудем?

Так, не напрасно сказанье, что плач о божественном Лине

Музыкой первой посмел немоту превзойти,

Куда этот юноша светлый навеки ушел,

Там пустота встрепенулась, и волнение это

Нас и поныне влечет, исцеляет, зовет.

Третья Дуинская элегии

Одно, любовь прославлять. Но другое, увы,

воспевать тайного бога, живого в текущей крови.

О Нептун кровотока, о его трезубец ужасный...

Внимай, как, подобно потоку, мелеет ночь. Вы, звезды,

не вы ли влечете влюбленного к нежному лику

возлюбленной? Не ваши созвездия ли

видит он в темноте вместо черт ее нежных?

Нет, это не ты, не ты и не мать его даже

Ожиданием брови ему, словно лук, изогнула.

Нет, дева, не к тебе в плодотворной улыбке

он губы свои обратил.

Разве ты думаешь, будто ты так потрясала

Его легким шагом своим, ты, переменчивей вешнего ветра?

Да, ты сердце его взволновала, но страх более древний

Овладел им, когда ты коснулась его.

Окликни его... не вызвать его твоим голосом из темноты.

Да, он хочет, он расцветает, сродняется он облегченно

С тайным сердцем твоим и берет, начинаясь.

Но начинался ли он?

Мать, ты даровала рожденье ему, он в тебе был так мал;

он был нов для тебя; его взор новый ты заполняла

светлым миром, закрыв путь в чужой,

непокорный, враждебный.

Где же те дни? Где то время, когда ты своим стройным телом

заслоняла от взглядов его страшный хаос? Ночами

мрак уснувшего дома умела ты благостным сделать;

ты сердцем

согревала пространство безлюдных, пустынных ночей.

Нет, не в сумраке ночи, нет, в глазах своих верных и чистых

зажигала свечу ты, и свет для него значил дружбу.

Ты могла объяснить в темноте каждый скрип, каждый шорох,

словно знала, где могут скрипеть в темноте половицы...

И он слушал тебя. И в душе его было спокойно. Добивалась

ты покоя усилием светлым; и, в плащ завернувшись,

уходило за шкаф полуночный грядущее время.

И в портьерах дрожал ужас ночи, и тьма, и судьба.

И, спокойный, он спал, в полумраке смежая ресницы,

и предчувствовал, как будет сладок и долог тот сон...

В окруженье заботы твоей защищенный снаружи,

как внутри беззащитен он был...

Бытие наплывало,

и, пугливый, как был он тяжелым пленен сновиденьем,

лихорадкою, бредом, куда он в ночи погружался,-

хаотическим миром, в сплетеньях трепещущих нитей,

темных образов, что как удавы, обвили его, поглощавшего мерно

под огнем свою душу. Как он им отдавался в порыве.

В том порыве, что душу ослабшую дико влечет

в мир подспудный, жестокий, лесов сокровенные дебри,

где в немом буреломе, во тьме, среди зелени дикой

его сердце таилось.

Любил он...

Отринь все, отправься

по корням узловатым туда, к тем жестоким истокам,

где уже был рожден ты! Любя,

погрузился он в темную кровь, в этот омут,

где был Ужас сокрыт, поглотивший давно его предков.

Каждый страх его знал и с улыбкой встречал в той дороге.

Да, и смерть улыбалась ему...

Как же редко

и как нежно, о мать, улыбалась ему ты в то время!

Как он мог не проникнуться этим мучительным чувством,