Ordos 1923

Райнер Мария РИЛЬКЕ

Первая Дуинская элегия

Кто бы из ангельских сонмов услышал мой крик одинокий?

Даже если бы он мог услышать и сердца живого коснулся,

Я бы исчез, сокрушенный его сутью великой.

Красота- это страха начало.

Перенести его мы еще способны;

мы красотой восхищаемся, изумляясь,

Что она медлит нас сокрушить.

Ибо каждый из ангелов страшен.

И я крик свой пытаюсь сдержать, и во мне замирает

Неосознанный трепет. Ах, кто сможет помочь нам?

Нет, не ангелы, но и не люди земные,

И зоркие звери уже замечают, что мы одиноки, бездомны

В мире, где все истолковано. Нам остается лишь дерево,

Там, над обрывом, что видим мы часто;

во вчера уходящая улица

И прихотливая верность привычки, что к нам привязалась

И не оставляет.

И ночь. Ночь, когда ветер вселенский

сводит нам лица, с нами ночь остается, вожделенная,

ночь, обманом сладким своим

нашим сердцам предстоящая.

Но разве легче ночами влюбленным?

Ах, они прячутся лишь друг за друга

В страсти своей. Ты не знал ли об этом доныне?

Вырони же пустоту из ладоней своих:

Может быть, птицы в небе почувствуют лучше

Ветром раздвинутый воздух.

Да, весны искали тебя, и надеялись звезды на небе,

Что ты чувствуешь их. Поднималась порою

Прошлое темной волной, или шел под окном ты

И скрипка взывала к тебе. И во всем повеленья таились.

Ты слышал ли их? Разве ты не был весь в ожидании,

Словно все предвещало тебе любимую? (На что она тебе,

Если мысли, чужие, великие, рядом с тобою живут,

Приходят домой и ночами с тобой остаются?)

Знал ты об этом? Воспой же влюбленных: доныне

Ждет бесконечной хвалы их великая страсть.

Пой же покинутых. Им ты завидовал больше,

Чем утоленным, ведь больше в сердцах их любви.

Снова и снова пой песню, бесцельный свой гимн одиноким.

Знай: смерть героя- причина его вечной жизни,

Ибо и в смерти он был и пребудет героем.

Только влюбленных природа устало приемлет,

Словно нет силы уже у нее, чтобы снова

Любовь повторить. И не ты ли пел Гаспаре Стампе

Песню, чтоб каждая девушка, что одинока,

Брошена, тихо склонилась пред этим великим примером,

Чтобы подумала: мне ли не быть как она?

И не пора ли, чтоб эти древнейшие скорби

Новый нам плод принесли? Не время ль оставить

Нам всех возлюбленных наших,

чтоб вынести освобожденье:

Так выносит стрелу тетива перед долгим полетом,

Чтобы себя превзойти. Нет нам пристанищ нигде.

Голоса, голоса.

Слушай, сердце, как могут внимать на коленях

Только святые: их зов поднимал к небесам,

Но они преклонялись все ниже, и в этом таилось величье.

Так они Богу внимали; ты не вынесешь это, конечно,

Но внимай дуновенью, неслышной таинственной вести,

Сотканной из тишины.

Всюду слышны тебе песни тех, кто с жизнью рано расстался.

В каждом соборе, в Неаполе, в Риме не их ли судьба

Говорила с тобою? Не взывала ли надпись над гробом к тебе,

Как однажды под куполом Santa Maria Formoza?

Чего они хотят от тебя? Тихо готов погасить я

Отблеск забвенья, что был лишь помехой

Чистым полетам их вечных, далеких нам душ.

Как это необычно- оставить привычную землю,

Не произносить больше старых, заученных слов,

Розам и прочим вещам, что таят обещанья,

Не доверять, не искать в них грядущего больше;

Не пребывать в чьих-то робких дрожащих ладонях

И даже имя, земное привычное имя, отбросить,

Как дети бросают игрушку, что сами сломали.

Странно утратить желания. Странно впервые заметить,