Шрифт:
– Дома. Жми скорее, я расшифровала записку Пушкина!
Он бы и так примчался быстрее ветра, но теперь полетел на третьей космической. Рита ждала его с книгой Веневитинова и исчёрканным вдоль и поперёк блокнотом.
– Мы дуболомы! Взялись расшифровывать по современному изданию!
– И что?
– А то! Пушкин и Веневитинов соблюдали правила орфографии девятнадцатого века. Они писали с ерами – твёрдыми знаками на концах слов! Потому у нас и возникла путаница. Когда я вставила эти твёрдые знаки в стихотворение «К моему перстню» и пересчитала буквы по-новому, всё удалось!
Джим взял блокнот и прочёл: «Карлъ Брюлловъ Помпеи».
– Я-то думал…
– Ты думал, что это уже хеппи-энд и сейчас пойдут титры? Нет, мой яхонтовый, придётся ещё повкалывать! – Рита была не в меру весела, баядеркой кружилась по комнате. – Едем в Русский музей!
– Посмотреть на картину Брюллова?
– Посуди сам. Что ещё можно подразумевать под сочетанием «Брюллов – Помпеи»? Я уже нашла её у себя в книжках, но лучше посмотреть на оригинал. Калитвинцев именно его держал перед глазами!
С Ритой Джим поехал бы хоть в тридевятое царство.
– Тогда собирайся!
– Я собралась. Папа подбросит нас на машине.
Пять минут спустя «Опель» цвета «баклажан» уже рассекал полосу движения на проспекте Большевиков. Майор правил одной рукой, развалясь на водительском сиденье.
– Повезло тебе, Ритусик, что сегодня у меня отгул. Пользуйся. Что, говоришь, в шифровке было? «Последний день Помпеи»? Кхм! К чему бы? Геморрой один с этими искусствоведами, особенно когда сам в искусстве ни в зуб ногой. Проще десятерых урок скрутить.
– Не прибедняйся, пап. Ты в искусстве не хуже Пикассо разбираешься, уж я знаю…
За поворотом открывался прямой подъезд к музею. Семёнов сбавил скорость, и в этот момент из пристроившегося сзади «Форда» рубанула автоматная очередь.
Асмуд попадает в мышеловку
Пули продолжали дубасить по загривку «Опеля». Семёнов выкручивал руль, как выкручивают кряжистый подберёзовик из грибницы.
– Пригнитесь! – крикнул с опозданием.
Рита, сидевшая впереди, уже припала к приборной доске. Семёнов, вокруг которого роились смертоносные пчёлы, направил машину к стоявшему перед музеем памятнику и распорол борт о кромку пьедестала. Автоматчики из «Форда»-тачанки прекратили шпарить ему вдогон и скрылись. Майор нажал на тормоз. Схваченные колодками колёса перестали крутиться, «Опель» юзанул от пьедестала к музейному крыльцу и остановился в шаге от какого-то иноземца, превратившегося в соляной столп.
– Как на передовой! – произнёс майор, который никогда на передовой не был. – Ты в норме, Ритусик?
– Да, пап. – Она выбралась из-под щитка. – Джим! Ты где?
Джим поднял голову над спинкой её сиденья, которая была разрыта пулями, как военный полигон после ковровой атаки авиационных штурмовиков.
– Тебя не задело? – Рита протянула руку, чтобы увериться, что он жив.
Вихор, торчавший у него над маковкой, был отчекрыжен пулей. Других повреждений не имелось.
– Sorry, – сказала Рита иноземцу, выйдя из покрытого рубцами-оспинами автомобиля. – This is Russia, sir…
– О, Russia! – подъял он длани к небу и стал похож на индейца майя, молящегося Кукулькану.
Оставив Семёнова разбираться с подъехавшим нарядом полиции, Рита с Джимом вошли в музей. Передряга, в которую их только что угораздило попасть, не сказалась ни на намерениях, ни на боевом духе. Нигде не задерживаясь, они прошли в зал, чей простенок занимало полотно Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Оба видели его не раз, но сейчас оно как бы заутюжило их своим рвущимся с холста натурализмом и в то же время демонической фантасмагоричностью. Они стояли подавленные, не в силах вымолвить ни слова. Понадобилось время, чтобы выйти из прострации.
– В чём здесь подколка? – задумалась Рита, странствуя взглядом по картине. – Что хотел сказать Пушкин?
К ним подошёл майор Семёнов. Он был взмылен, как мустанг после многочасовой скачки по прериям.
– Ну коллеги! Шпыняли, как сопляка… Будто не по мне из «калаша» жарили, а я в кого-то.
– Мотай на ус, папа. Впредь сам не будешь таким привередливым. А то у тебя что ни подозреваемый, то Чикатило.
– Поклёп!
Майор обратил взгляд на картину. Мощь брюлловского дарования всколыхнула и его прагматическую натуру.
– Конгениально! Аж мурашки по копчику…
– Пап, ты не подмечаешь здесь ничего неестественного?
– Неестественного? Кхм! Вулкан коптит, скульптуры валятся, народ бежит… Сразу видно, что гражданская оборона не отлажена: население заранее не оповестили, средства индивидуальной защиты не раздали, эвакуацию не обеспечили…
– Папа, ты циник.
– …А неестественного? Нет, не замечаю.
– Мы тоже. И это не радует. Как ты думаешь, зачем нас хотели пристрелить?
– Не приглянулись мы им… кхм! – Семёнов прокашлялся и заговорил серьёзно: – Хотели бы пристрелить, пристрелили бы в два счёта. По такой-то мишени да промахнуться? Мыслю, что припугнуть решили. Чесанули для острастки – чтоб мы поняли, кто тут пахан, а кто шестёрка.