– Вот я и думал, когда же ты догадаешься. Когда, наконец, проверишь график на тот день и поймешь, что утром мусор не увозили.

– Я понял по маргариткам. Ты сказал, что видел их, но рукопись лежала в конверте. Значит, ты должен был в него заглянуть. Пока я рылся в мусоре, да?

– Нет. Раньше. Когда я увидел, что ты бежишь к лифту – я все это время держал палец на кнопке «закрытие дверей», кстати, – то понял, что ты выбросил нечто важное. – Рори рассмеялся мягким и тревожащим смехом, абсолютно (если такое возможно) лишенным злорадства. Смех этот звучал в унисон с потоками самой вселенной. – Да, пришлось тебе повозиться из-за меня, верно? Когда я наблюдал, как ты роешься в огромной куче мусора, мне было так приятно. – И снова этот умиротворенный смех.

– Но почему?

– Почему? Потому что ты не нравишься мне, Эдвин. И никогда не нравился. Ни теперь, ни раньше. И моей жене тоже. Правда, милая?

– Да, – улыбаясь по-прежнему, ответила она. – Мы тебя терпеть не можем. – Они говорили об этом, словно о некоем простом и очевидном факте. Таким тоном утверждают, например, что «небо голубое» или «дождь падает вниз, шарики поднимаются вверх».

– Вы меня ненавидите? – Эдвин был просто ошарашен.

– Мы презираем тебя. – В лимузине открылся какой-то секретный отсек, и Рори сунул в него обе руки. – Думаю, тебе это пригодится. – Он протянул через окно толстую рукопись.

Эдвард сунул в урну свежекупленный кофе и принял пачку бумаги с изумлением и недоверием. Она была уже без конверта, обмотана резинками, но по-прежнему увесистая. Те же наклейки маргариток, то же письмо свернуто и всунуто внутрь. Да, мистер Суаре, мы встретились опять…

– И поверь мне, – сказал Рори. – Ли Бок на самом деле работает. Да, солнышко?

Жена хихикнула и шлепнула его по руке:

– Ой, ну перестань.

Эдвин снова переключил внимание на бывшего уборщика с женой:

– А лимузин, одежда… Откуда все?

– Ах, это… – прищелкнул языком Рори. – Просто купили. Как только поймешь, что деньги – не математика, а, скорее, органика, и все станет на свои места.

– Но…

– Я вложил деньги в краткосрочные казначейские облигации на 4,85% и в первоклассные акции и прокрутил их до вступления в силу требования о раскрытии информации в течение суток. Прибыль вложил в несколько паевых инвестиционных фондов, основную сумму – снова в акции и обналичил средства за среднесрочный период. Затем остается лишь снова вложить прибыль и повторить все сначала. Между восточным и западным побережьем четыре часовых пояса и разница в три часа, вот я и смог прокрутить деньги несколько раз в день. Далее я получил общую прибыль с разницы во времени… и вот, пожалуйста.

– И все это за неделю?

– Нет, что ты. За пару дней. Часовые пояса, Эдвин. Все дело в часовых поясах. Представь, что твои вложения – гигантский снежный ком, который катится с одной горы на другую. Расстояние сокращается, одновременно скорость увеличивается, снежный ком растет. А достигнув наибольшей массы, останавливается. Деньги делают деньги, Эдвин. Импульс наращивает массу. Хотя я просто цитирую эту книгу. – Слово «книга» он произнес с благоговением.

– Это… это невероятно, – сказал Эдвин.

– Вовсе нет. Элементарная органическая экономика. Конечно, все изменится, как только об этом узнают. Система разрушит сама себя – как снежный ком, дорастая до огромных размеров, останавливается. Но к тому времени в основу экономики лягут уже микрокооперативные экономические циклы. А вот следующий шаг самый трудный – «заставить деньги плясать».

– Плясать? – переспросил Эдвин.

– Да. Плясать под твою дудку, а не наоборот. Деньги – катализатор, а не самоцель. Хотя я снова цитирую этого мудрого автора. Вот книга, – сказал Рори, – ты просто обязан ее напечатать.

– Безусловно. Приступлю к редактуре прямо сейчас.

– На самом деле, – продолжал Рори, – опубликуй как есть. Не меняй ни единого слова. Ни единого. Там все на месте, Эдвин. Заменишь часть – потеряешь целое.

– Не могу ничего обещать. Ты посмотри, какая огромная. Не меньше тысячи страниц.

– Ни единого слова, – повторил Рори. – Ни единого. Да, вот еще, чуть не забыл. «Рейнджерc», а не «Рейдерc», глупая твоя башка. – Он произнес это с той же безмятежностью и отстраненностью. – Прощай, Эдвин. Больше не желаю тебя видеть никогда.

Окно бесшумно закрылось, и длинный гладкий лимузин заскользил в потоке транспорта по Гранд-авеню.

– Будь я проклят, – произнес Эдвин (так оно впоследствии и оказалось).

Эдвин де Вальв проскакал наверх по ступенькам и так быстро крутнул дверь дома 813 по Гранд-авеню, что сбил с ног нескольких замешкавшихся. Пробежал мимо стойки охраны и понесся к лифтам. Тяжеленную рукопись он прижимал к груди, словно младенца или дорогую сердцу мысль.