— А ты заболеешь? — спросила она вдруг.

Матвей приподнял голову.

— Зачем?

— Я бы ухаживала за тобой, пить давала, полотенце мочила. У папки часто голова болит, так мама рядом сидит, полотенце мочит… Он раненый, папка.

— Заболею, — улыбаясь, пообещал Матвей.

Едва отшабашили, Матвей, оставив самосвал в карьере, пошел на визир. Он вымерял вязнущими сапогами самую топь, прикинул. Нужно было свалить штук тридцать осин — другие деревья жалел, — перетаскать их, уложить, сшить. Вихляя сегодня по «тещиному языку», он всерьез досадовал на лишние километры, будто прямая дорога уже проложена, но закрыта каким-то нерасчетливым дураком.

Поплевал на руки, сделал на сером гладком стволе первую зарубку. Неторопливо обходил кругом, желтая сырая щепа брызгала из-под топора, пережабинка, на которой держалось теперь дерево, утончалась. Удар — прошумев неширокой кроной, осинка хлопнулась оземь.

Матвей взглянул на неровный, в следах топора, торец и улыбнулся. Когда-то жили в этих краях могучие люди, трудились каждый за себя, не зная пил, требующих все-таки общей работы, ладили руками и топором на сотню лет загаданные избы…

Свалив еще три осинки, Матвей обрубил ветки и, перетащив деревья на визир, уложил первые лежни: два ствола под одно колесо, два — под другое. Присел на лежню, покурил, послушал, как на объезде грохают кузовами самосвалы, пошел дальше валить тайгу. Часа через два он устал, сходил к ручью, умылся и долго глядел в розовую заплетавшуюся косицами воду, в колеблющееся на поверхности лицо. Потом вздохнул и пошел назад. Он любил читать книги про некрасивых, но хороших людей, был уверен, что сам он человек хороший и живет так, как ему надо. До старости объездит всю страну и на всем понемногу оставит след своих рук. И какая забота, что про него думают!..

Работал, размышлял и не заметил, как подошел рыжий кривоногий шофер. Матвей видел его в конторе, когда поступал на работу, тот ругался из-за чего-то с Фроловым. Шофер изумленно смотрел на него.

— Ты что это, Большой?.. А я думаю, кедрачат, что ли? Так еще ведь шишки зеленые… А тут ты… Ну, и даешь!..

Матвей хмуро молчал, опущенные руки набухали венами.

— Тебе, что ли, Фролов велел лежневку делать? — допытывался шофер. — Сдурел, ей-богу! Видит — новенький, молодой…

— Сам я, — Матвей бросил топор на землю. — Полкилометра объезда сэкономит.

Шофер прошел до конца визира, посетовал, что крут очень спуск и можно опрокинуться, потом сходил за пилой и вернулся еще с двумя шоферами. Через час лежни были налажены.

Они вместе поужинали в столовой, потом переоделись и отправились в палатку, где был клуб. Матвей сидел рядом с рыжим Иваном и смотрел, как топчутся в тесноте пары. Иван нервно покуривал, поглядывал на вход, поджидая «свою девушку». Рассказывал Матвею о мехколонновцах. Сам он работал в мехколонне четвертый год, тоже после демобилизации.

Парень с аккордеоном и долговязый гитарист играли разные быстрые танцы, отбивая на деке гитары такт. Матвей следил за танцующими. Если кто-нибудь танцует стилем, подходят двое с повязками, «предупреждают». Это Генка, машинист экскаватора, и Василий, помощник.

— Ленинградцы, с нашего завода, — говорит Иван. — Я ведь тоже ленинградец. А вон и жинка Фролова…

Матвей взглянул на вход и увидел молодую женщину с грудным ребенком на руках. Он не обратил внимания, какая она, он никогда не замечал внешности детных женщин. Прошла и села рядом на скамью. Сразу же подошел Генка.

— Мусенька?

— Ваня, подержи минутку… — Фролова передала младенца Ивану, протянула обе руки Генке, они стали танцевать краковяк.

Матвей присвистнул.

— Ничего, — сказал Иван. — Молодая, попрыгать хочется.

Он бросил сигарету и ловко потрясывал ребенка, притиснув его головку к плечу.

— Вон моя… — облегченно вздохнул он вдруг.

К ним пробиралась высокая, очень полная девушка с короткими волосами, лицо пухлое, все в тугих ямочках. Подала руку: «Валентина». Ладонь у нее была сухая и шершавая. Иван сунул маленького Матвею и пошел танцевать.

Матвей машинально приоткрыл угол одеяла, взглянул на сморщенное красное личико. Ребенок был совсем маленький.

Качал его привычно, смутно поднимались освпоминания о двоюродных братьях и сестренках, вынянченных когда-то. Они так и звали его, семилетнего, «Нянькой». Наблюдал, как танцует Иван. Ловко, будто самосвал вел по объездам, вертел он свою Валентину, просовывал в свободные промежутки между парами. Совсем близко мелькнули голые ноги Муси Фроловой в стоптанных босоножках. Посмотрела на Матвея, на младенца и понеслась дальше, положив Генке обе руки на плечи.