Матвей выключил приемник. С Шуркой пришла еще девчонка, она донимала теперь старуху, оплакивая какую-то игрушку, сломанную Шуркой. Наконец старуха оставила пряжу, с сердцем проворчав: «Помыкай мой прибежал!» — и принялась крутить из лоскутков и сена куклу. Нацарапала ей химическим карандашом лицо, сказала:

— Ну вот, милка моя, и смастерили, долго ли, не реви зря. Эдака, што ли, была харя-то у ей?

— Эдака, эдака, — обрадовалась девочка, — а ты, бабуня, еще сделай, не то Шурка опять сломает…

Вошел Фролов.

— Ступай домой, — сказал он Шурке, — шляешься целый день неизвестно где! Степанов, — обратился он к Матвею, — мастер жаловался. Ездок меньше всех сделал, куда-то в трясину забрался… Жрать, выходит, мужичок, работать — мальчик? Такие пироги…

— Не могу я быстро ездить. Дорога, сами знаете, какая, машина бьется…

— В городе, что ли, работал, к асфальтам привык? — Фролов сел на лавку, раздвинув толстые колени, поглаживая их взад-вперед. — План выполняем, гоняем… мехколонновцам редко на хороших дорогах работать приходится…

Матвей отвел глаза, включил приемник. Зряшный разговор.

Фролов и Шурка ушли.

— Характерные, милочка мой, хорошо не живут, — проворчала старуха. — Да заткни ты глотку энтому идолу, надоел, индо, право!

Матвей щелкнул ручкой.

Перед самым обедом на крутом повороте «тещиного языка», там, где обычно шоферы переключали скорость на малую, боясь встречной, Матвей увидел две фигурки, терпеливо примостившиеся на пеньке. Он хотел было проехать мимо, потом остановился.

— Чего тебе? — хмуро спросил он бросившуюся к подножке Шурку.

— Мамка утром не пустила, — она, торопясь, подсаживала белобрысую толстую Лизку. — Тетя Катя на работе, бабушка Васильевна косить ушла, куда ее девать?.. Помоги-ка.

Матвей помедлил, потом открыл дверцу и втащил Лизку на сиденье.

— Только до обеда! — сказал он. — Прогоню после.

Шурка удивленно взглянула на него и притихла. Лизка вдруг принялась реветь. Шурка торопливым шепотом стала ее уговаривать, сунула какие-то цветные стеклышки, та капризно оттолкнула Шуркину руку и начала орать громко, со вкусом, жмуря глаза и широко разевая рот.

— Ну, чего, она? — спросил Матвей. — Чего орешь? — Он, невольно улыбаясь, повернул к себе грязное, зареванное личико.

— Тебя боюсь, — вырвавшись, проныла Лизка, — не хочу-у…

— Перестань, чего я тебе?

Когда он с грунтом подъехал к насыпи, Шурка, вздохнув, сказала:

— Ладно, мы в поселок пойдем. Уж теперь она не остановится орать…

Матвей высадил их и, разворачиваясь, посмотрел, как идут они по рыжей гривке насыпи к поселку, как дергает Шурка маленькую за руку, наверное, нещадно ругая ее.

Шоферы собрались на обед возле экскаватора, зубоскалили, рассказывали что-то такое, отчего часто сотрясал тайгу смех. Матвей отвел самосвал к речушке, сел на берегу.

Мелкая, с затиненными красными валунами на дне, она торопливо выбалтывала что-то свое. Пахло свежим и тиной с обсыхающих валунов. Матвей лег, кинув руки за голову, задремал под тонкое суетливое побрякивание стаскиваемой потоком гальки. Потом его позвали, и он сел, обтерев с лица мошку, прислушался. Отозвался-таки. Еще заблудится в тайге прилипа, настыра.

— Гляди, сколько цветов, — говорила ему Шурка. — Это вот жарки, это лилии, это касатики… Касатики мои… Это голубки. А вот это кукушкины башмачки всё, видишь сколько?

Рядом с сапогом Матвея поднял уютные, как у ландыша, листья занятный цветок. На высоком стебле уныло висел емкий, как солдатский заплечник, желтый пустой мешок, сверху, прикрывая его, озорно выстрелились три каштановых острых лепестка. Немного поодаль торчал точно такой же цветок, только мешок у него был пестрый, сиреневый, лепестки сверху темно-фиолетовые, рядом покачивался похожий, беленький с красной крапью…

— А кто их назвал? — Шурка разбирала пухлые кулачки жарков. — Лойка?.. Это девочка была… Саранка — это птица. Марьин корень… Почему марьин?

— Не знаю. — Матвей осторожно потрогал желтую мягкую бородку «башмачка». — Иди набери цветов и отнеси матери. И больше на работу ко мне не ходи. Здесь не детский сад, я не нянька.

Он снова лег, поглядывая искоса, чтобы далеко не забрела смешно кланяющаяся земле фигурка. Скоро Шурка вернулась с букетом и смирно села рядом, ковыряя щепочкой землю.