Я засмеялась. Тридцать капель кордиамина — единственный доступный мне алкоголь на сей момент.

— Ладно, я пошел. В понедельник приду. Пораньше приду, я все же хочу врача застать… Не кисни, что ж теперь поделать.

Он проводил меня до палаты, помог устроить на тумбочке охапку гостинцев и ушел. Я угостила наших женщин горячим кари с курицей. Кроме Люси, кари никому не понравилось: острая пища со специфическим сильным запахом.

Пошла помыть термос. Анатолий с приятелями все еще отирались возле умывалки — молодые, гладкие, чем-то неотличимо похожие лица их были возбуждены, красны. Глаза Анатолия шало блестели. Он скользнул по мне взглядом, усмехнулся и что-то сказал товарищам, понизив голос. Те, словно по команде, обернулись и принялись разглядывать меня в упор, точно смотрелись в зеркало. Все это мне не очень понравилось, но я не стала вести культурно-разъяснительную работу, ушла в умывалку, а когда снова появилась в коридоре, возле телефона уже никого не было. Посетительские часы кончились.

На ужин я не пошла: хватило с меня и кари. Валялась на койке поверх одеяла, просматривала многостраничные полотнища индийских газет. Забастовки, катастрофы самолетов, рекламы, происшествия — забытый уже почти мною в этом Ноевом ковчеге, древний и одновременно юный мир, осваивающийся с новым своим состоянием дозволенности всего, трепетал перед моими глазами.

Вернулись наши женщины из столовой. Аня стала расспрашивать, какую еще еду едят индийцы и что вкусно, а что нет, и правда ли, что там по улицам ходят толпы голодных детей. Я отвечала. Люся начала расспрашивать про школы и колледжи, кто и сколько платит за обучение, какой уровень преподавания. Зина спросила, видела ли я прокаженных. Потом Серафима сказала, что уже одиннадцатый час и пора бы отходить ко сну.

Вошла сестра с назначениями. Подставила и я для уколов наименее чувствительную часть своего тела, сестра опять шутливо ругнулась, что это надо же быть такой худущей — просто некуда колоть, одни сплошные кости. Потом я поднялась, взяла зубную щетку и мыло, отправилась умываться.

Еще когда я шла в умывалку, вроде бы заметила на лестничной площадке длинную фигуру Анатолия. Возвращаясь, я нарочно приблизилась к двери, чтобы разглядеть получше.

— Вера Сергеевна, — позвал Анатолий меня, — на минуту…

Я вышла. Не очень-то мне хотелось вести с ним сейчас разговоры, я еще не забыла насмешливо-нахальные взгляды его приятелей.

Анатолий стал спускаться по лестнице.

— На минуточку… — повторил он с каким-то внутренним смешком и задержался на следующей площадке, поджидая меня, — так подманивают собаку.

Я остановилась, колеблясь; Анатолий, точно забыв про меня, навис над пролетом, покачивался, глядя вниз. Конечно, это было всего-навсего неумное кокетничанье с возможным, но тем не менее у меня неприятно похолодело под ложечкой, — бросив на батарею полотенце и мыльницу, я спустилась.

— Пойдемте… — Анатолий взял меня за руку и повел вниз по лестнице. На каком-то повороте мы оказались близко друг к другу, и я вдруг услышала сильный запах водочного перегара. Он был пьян…

Сердце мое застучало растерянно: если Анатолий попадется на глаза дежурному врачу, будет большой скандал, его немедленно выпишут, невзирая ни на что. Таковы правила. Необходимо задержать его, чтобы прошел вечерний обход, чтобы все улеглись и успокоились.

Мы сошли на второй этаж, здесь находились рентгеновский, электрокардиографический и прочие кабинеты, сейчас тут было пусто и полутемно. Завернув за угол, Анатолий повернулся и положил руки мне на плечи. Я смотрела снизу в его лицо и слышала в себе прежнюю жалость и нежность. Лицо его было темно-красным, чуть влажным, белки возбужденно блестящих глаз порозовели.

— Ну вот… — сказал он и покачнулся, усмехнувшись, тяжело надавив на мои плечи. — Что будем делать, Вера Сергеевна?..

— Зачем вы это, Толя? — сказала я с жалостью. — Ведь все будет плохо, если откроется…

— Что? — он поднял брови, соображая, потом тряхнул головой, засмеявшись. — Да… Я пьян. Здорово пьян, Вера Сергеевна. Целую бутылку из горла… Вот так.

— Друзья осчастливили? Хороши друзья!..

— Хорошие друзья! Я им сказал: хочу напиться или выброшусь в окошко, потому что больше не могу!.. Не могу! Гляжу вниз на улицу — так и подмывает… Один маленький птичий полет. А?..

— Давайте сядем. — Я попыталась высвободиться.

— Нет… Погодите, Вера Сергеевна. Вот вы на меня такими глазами… А вы не подумали… — он снова качнулся, перебирая руками по моей спине, я очутилась совсем близко от него, выставила защитно локти. Я могла бы, наверное, вывернуться, но тогда бы он упал.

— Какими глазами? — спросила я, чтобы что-то говорить.

— Такими… — он снова засмеялся. — Ох, Вера Сергеевна, вы не подумали, что я мальчишка еще против вас, а вы такими глазами… Люди со стороны замечают… Ситуация! Но не возражаю. Ладно, что будем делать? Командуйте…

Я вывернулась из его рук мгновенно, меня всю охлестнуло стыдом. Вот оно что!.. Забыла, мать, что ты «не в своем профсоюзе», где все всё про тебя знают и твое доброе расположение к кому-то не может быть истолковано превратно.

Потеряв опору, Анатолий сильно качнулся, но устоял на ногах. Шагнув к стене, он оперся плечом, глаза его заволокло туманом, голова упала на грудь.

— Вы пьяны, Анатолий, — сказала я, задыхаясь от злости, хотя понимала, что говорить ему сейчас что-либо бесполезно. — Однако, надеюсь, до вашего сознания дойдут мои слова. Очень жаль, что вы прочли только три книжки, да и те по слогам. — Он поднял голову, в глазах мелькнуло нечто похожее на проблеск сознания. — Иначе бы вы знали, что отношения между разнополыми особями не ограничиваются формулой «Я тебя хочу, хочешь ли ты меня». Существуют еще сочувствие, уважение, интерес… Дружба, наконец. Я думала, что вы умнее. Жаль.