Конечно, это известно: Шива — олицетворение ритма, правящего жизнью. Зима сменяет лето, ночь — день, рождение — смерть, и снова зима, снова ночь, снова рождение. Каждому человеку природа тоже задает ритм, который управляет его поступками, сообщает ему свой, особый рисунок движений.

Я видела Первого. Одряхлевшего от старости, а может, просто искалеченного в бою или на охоте, вынужденного на какой-то срок, пока ему сохраняли жизнь, стать неподвижным. Мысль его освободилась от суеты, но тело томилось по движению — и вот однажды, в озарении, он постиг то, что, как ему казалось, правило Миром, поддерживало Жизнь. Взяв ломоть глины, он слепил себе Танцующего бога, вложив в изгибы, в пластику тела все, о чем он тосковал: стремительное Движение… Потом, спустя столетия, он понял, что есть Ритм, который владеет Движением, вообще всем сущим на земле…

В субботу после пяти я проснулась уже, но не хотела вставать, апатия и обреченность снова владели мною, исключали желание думать о том, что будет.

В дверь палаты постучали, потом она приоткрылась: света у нас еще не было, и дверь так и осталась растворенной, а в пятне света стоял какой-то необыкновенно знакомый человек с седой шевелюрой, в великолепном костюме и с загорелым лицом.

— Не может быть! — сказала я. — Так не бывает. — И громче: — Владимир Степаныч, прикройте дверь, я выйду сейчас.

Надела халат и, выскочив в коридор, повисла на шее у моего любимого консула из Мадраса.

— Господи, господи! — говорила я. — Словно с того света! А я тут погрязла прямо. Володя, в отпуск, что ли?

— А как же, — говорил консул, держа мои руки в своих. — Как же еще я мог тут очутиться? Три дня уже. Еле разыскал тебя. Верочка, ну что все-таки с тобой?

— Потом! — отмахнулась я. — Ты лучше расскажи, что у нас делается? Что ты тут делаешь, кого видел, расскажи? Кто прилетел еще?

— Люда прилетела, супруга моя прилетела, они завтра заявятся к тебе. Что делаю? Будто ты не знаешь, что делают люди, когда возвращаются домой… Езжу в метро, слушаю, как говорят. Смотрю… Наслушаться не могу: разве на свете есть что-нибудь прекраснее…

— Родного языка! — подсказала я, усмехнувшись.

— Русской речи! — упрямо закончил консул. — И лица свои, родные… Вера, Вера, зачем мы себя так неразумно определили!.. — грустно смеясь, продолжил он. — Каждый раз приезжаю и думаю об этом.

— Через месяц по Мадрасу скучать начнешь, что я, не знаю! — махнула я рукой. — Индия тоже Индия. Что, ты со мной спорить будешь?

— Не буду, — согласился консул, вздохнув и снова взяв меня за руки. — Ты совсем похудела, маленькая… И глаза какие-то… — Он внимательно взглянул на меня и посерьезнел. — Я в понедельник зайду, поговорю с лечащим врачом.

— Не трудись, я сама тебе все подробно расскажу…

Из палат начали появляться наши девицы: суббота — день активных посещений, потому, поспав, они шли в умывалку приводить себя в порядок, наводить особый марафет. Увидев моего гостя, они замедляли удивленно шаг: вид у него и на самом деле был нездешний, а нежность в глазах и ласковый жест, которым он держал мои руки, приводили их в полное недоумение. Ах, девочки-девочки, жаль, если вам неизвестно, что отношения между мужчиной и женщиной могут быть гораздо многообразнее, нежели те, что вы себе воображаете.

В двери с лестницы вошла группа молодых мужчин, похожих друг на друга какой-то особой пластикой движений, выражением лиц — замкнуто-избалованным. Это были приятели Анатолия, известные хоккеисты — мне перечисляли их фамилии, но я забыла. Вскоре и он появился из палаты, хмуро поздоровался с друзьями, поглядел в мою сторону, кивнул. Вчера он опять целый день лежал, отвернувшись лицом к стенке, положив на голову вторую подушку.

Анатолий с товарищами ушел к умывалке, где возле телефона был довольно укромный закуток.

— Так что вы там, Володя, милый, расскажи? Я соскучилась, не можешь себе представить как… Вылетишь из своего кольца — и точно щенок потерявшийся…

— Ага, зазнайка, поняла-таки! — Владимир Степаныч обнял меня за плечи и поцеловал в висок. — А говорила, что можешь всю жизнь в пещере отшельницей прожить!..

— Отшельницей могу, если, конечно, любимый пастырь и другие схимники будут изредка навещать меня…

— Ну что у нас?.. — Владимир Степаныч принялся рассказывать мне события и течение жизни нашей маленькой колонии в Мадрасе: передвижения по службе, какие-то находки или ошибки моих коллег. Достал из портфеля свежие индийские газеты и журналы — я схватила их, точно письма из дому. Достал термос с широким горлом, приоткрыл пробку.

— Нюхай.

Я даже застонала от наслаждения — запах индийских трав и специй, которыми был приправлен рис с куриным мясом в термосе, вернул меня в Индию. Странное существо человек: в Индии я плакала, слушая песню об опавшем клене, а здесь у меня навернулись слезы, когда я услышала запах кушанья, за много лет надоевшего мне в Индии.

— Кари?.. Нина постаралась, не лень ей было?.. Ох, Володя!..

— Забирай, маленькая, все эти припасы, завтра Нина придет, притащит еще какой-нибудь муры. Виски хочешь? Или джина с тоником? Я привез.