— Месяц… или два… — сказал доктор, снова ускользая от меня отрешенно-сосредоточенным взглядом. — Курс лечения проведем. Поколем вас…

— Амбулаторно разве я не могу лечиться?

— Да вы сами знаете, как это получится — амбулаторно. Как раньше… Инфекционный миокардит — достаточно серьезно, надо наладить вас, что полумеры? Куда вы рветесь?

Что я могла ему ответить? «Работать»… Он бы опять меня не понял: искусствовед — что она там делает? Ну опишет традиционно-иероглифическое положение второго пальца четвертой руки Шивы у вновь найденной при раскопках бронзовой статуи… Кому на свете это интересно, кроме тех, кто получает деньги за то же самое?..

— Вы, говорят, дружны с Иннокентьевым? — сказал вдруг доктор, поднимаясь. — Поддержите его как-то, раскис очень парень. Затемпературил, не встает. На пятиминутке нынче докладывали. Жаль его, какой был хоккеист классный!

Вот, оказывается, что, — кроме шумов и толчков крови, перегоняемой сердечной мышцей, по ночам, вероятно, гудевших в его ушах как сложная предметная музыка, как ритм, в согласии с которым вращается вселенная, — вот, оказывается, что еще он считал Делом…

— У вас недавно, говорят, Колесников лежал? — спросила я наугад.

— Кто такой? — досадливо приподнял брови, припоминая, Игорь Николаевич.

— Актер мхатовский знаменитый. Он в кино тоже много снимался…

— Не помню… — доктор повел глазами, высвобождая мысли. — Актер… Откуда мне их знать?

Время сменилось, сменились кумиры. Только в хоккей играют настоящие мужчины, защищая мою и твою честь перед всем белым светом…

Я надела халат и вышла из палаты. Мгновенно взоры вяжущих девиц и парней, сидящих между ними, обратились ко мне. Я невольно усмехнулась. Вот и я стала знаменитой на нашем корабле: отблеск капризной непонятной склонности великого человека осенил меня.

Анатолий действительно не выходил в коридор ни вчера, ни сегодня — валялся на койке, я видела его, проходя мимо раскрытой двери палаты. Наверное, ему, так же как и мне, необходимо было привыкнуть, подвести какие-то итоги, сообразить, как быть дальше. Не стоило его трогать. Я вернулась в палату, почувствовав лопатками, как зашелестели сзади улыбками, насмешливо-понимающими взглядами, коротенькими невинными репликами табунки милых вязальщиц: «соскучилась, а он…»

И правда соскучилась. Привыкла, выходит, за неделю, что почти целый день перед моими глазами говорит что-то, улыбаясь, язвя, это занятное молодое существо, пытается мыслить, пытается решать мировые проблемы. Человек встал на ноги, высвободив руки для труда, мой хоккеист выпустил из рук клюшку и разогнулся, дав возможность глазам созерцать окружающий мир, а мозгу реагировать на то, что созерцают глаза…

После обеда мне не лежалось. Я взяла какую-то книжку с соседней тумбочки и вышла в коридор. Завернула в закуток перед процедурным кабинетом, где мы обычно сиживали с Анатолием на диванчике: в это время тут, как правило, никого не было. И неожиданно увидела его. Обрадовалась. Обернувшись на мои шаги, он хмуро кивнул, чуть подвинулся, освобождая место, и снова упер подбородок в грудь. Я опустилась рядом, раскрыла книжку, пытаясь читать. Не читалось. Но и разговор не завязывался.

Я все-таки заставила себя раскрыть рот, заговорить чуть более веселым тоном, чем хотелось.

— Ну и что? Как вас будут лечить?

Он не сразу разжал зубы:

— Лечат как-то… Не вникал.

Я взяла его за руку, он высвободился нерезко.

— Толя, но ведь жизнь не кончается, если нет возможности загнать шайбу в ворота или хотя бы показать, как это делается! Жизнь не кончилась, если нет больше сил разминировать старые фугасы или водить сверхзвуковой самолет… Есть же мирные профессии, где работает не тело, а мозг… — я повернулась к нему и снова положила руку на его локоть. — Толя, поверьте мне, что, следуя за той, невидимой чужому глазу, но вполне вулканической схваткой, которая идет в вашем мозгу, тело снова проживает высокоактивную жизнь… Вы пришли куда-то, продвигаясь путем своей мысли, — и выжаты так же, как после финальной игры на первенство мира!..

— Возможно… — сказал он недовольно. — Вера Сергеевна, извините, я просто еще не созрел для душеспасительной беседы.

Я простила ему, вспомнив себя на следующий день после профессорского обхода. Я старше, мне легче владеть собой.

— Ведь это второй раз в вашей жизни? — заговорила я через какое-то время, забывшись. — Наверное, вы то же самое испытали, когда пришлось уйти из сборной?

Он зло взглянул на меня, стиснул щеки руками, уронив голову в колени, потом поднялся и ушел. Я чуть было не бросилась за ним, моля о прощении. Думающая вслух бестактная идиотка… Я снова раскрыла книжку, пытаясь читать, но перед глазами словно заслон стоял, ничего не видела, ничего не воспринимала.

Минут через десять Анатолий вернулся с полотенцем, видно, ходил умыться. Довела, значит, парня до слез… Что это со мной — уж бестактностью вроде не отличалась? Или просто происходит этот самый, идиотский, неизвестно зачем необходимый мне «психоанализ» представителя поколения, не очень-то понятного мне? Подобно как Игорь Николаевич — заставляю всплеснуться, проявиться закрытый заторможенный организм, не заботясь о том, что это, может быть, если не смертельно, то очень болезненно?..

— Извините, — проговорил Анатолий более светлым голосом, видно, слезы облегчили его. — В больное место вы меня ударили, аж горло перехватило… Вы правы, если вас это еще интересует, — тогда со мной творилось почти то же самое…