Он стоял напротив леди Танахилл и хмуро взирал на нее.

— Я вернусь, — произнес он, — и этот дом будет принадлежать мне. Слушайте меня внимательно, попистские шлюхи. Этот дом будет моим, а вас и ваши дома я уничтожу.

— А я буду молиться за вас Господу, господин Топклифф, чтобы Он показал вам ошибочность вашего пути.

Он плюнул в нее и ушел прочь. Энн Танахилл вытерла с воротника плевок и пошла в дом. Ей казалось, что больней ей уже невозможно сделать. Едва верилось, что это разоренное жилище когда-то было красивым домом. В более спокойные дни, когда Филипп был еще свободен, в этих стенах они с супругом проводили долгие счастливые часы; теперь, проходя по комнатам и этажам, она видела лишь осколки камня и дерева. Панели были оторваны и разбросаны, доски пола выломаны. Камины, как и буфеты и ниши, были разломаны тяжелыми молотками на мелкие кусочки. Даже изысканно отделанный потолок был разрушен.

— Как им позволили сотворить все это, миледи? — произнесла экономка Эмми Спинк, когда они закончили осмотр и вернулись в кухню, где теперь проводили большую часть времени. — Нам должны возместить ущерб.

Графиня сухо рассмеялась.

— Эмми, это также маловероятно, как и мир на всей земле. Топклифф дал ясно понять, что не успокоится, пока не заберет этот дом. Вот для чего все это. Выдвигающий обвинение забирает собственность обвиненных. Это все тщеславие.

Роуз Дауни жалась в дальнем углу у очага, баюкая чужого ребенка. Она не могла смотреть окружающим в глаза.

Эмми и слуга Джо Флетчер приставали к Роуз с расспросами, но она молчала, — ни отказа, ни признания. Каждый день они спрашивали, не она ли привела Топклиффа, и каждый раз она отказывалась отвечать, хотя они догадывались, что ей есть о чем рассказать. Они видели, что Топклифф сильно ударил ее по лицу, поэтому в их сердцах сострадание к ней боролось с сомнениями.

— Ей отвечать перед Господом, а не перед нами, — глядя на Роуз, тихо сказала леди Танахилл Эмми. — Но больше доверять ей нельзя. Не допускайте ее к тому, что касается нашей веры, — и, особенно, она не должна больше видеть священников, которые могут сюда прийти. Топклифф оставил соглядатаев, неусыпно следящих за домом.

Позже, когда все домашние, устав от уборки, уселись за стол в кухне, графиня поднялась наверх, чтобы отнести отцу Коттону еды и воды. Она боялась, что он испытывает крайнюю нужду, но решила, что ему следует побыть в укрытии еще несколько дней, а затем под покровом ночи перебраться в безопасное место. Его примут семьи Беллами и Вокс. Было у него и другое, свое собственное убежище.

Она откинула крючок, открыла потайную дверь и заглянула внутрь. В свете свечи она смогла разглядеть отца Коттона. Он сидел на каменной скамье, поджав ноги, обхватив себя руками и опустив голову на грудь. Он дрожал, и графиня слышала, как стучат его зубы.

— Святой отец, мы полагаем, что опасность миновала. Они ушли.

Он не пошевелился и ничем не показал, что слышит ее.

— Святой отец?

Единственным признаком жизни в нем была дрожь. Запах в убежище стоял отвратительный, но она спустилась к нему, оставив свечу наверху на краю потайной двери. Графиня села рядом с ним на кирпичную скамью и обняла Коттона за плечи. Его тело было холодным, словно камень, но его трясло так, словно у него лихорадка. Она погладила его по лбу, как мать гладит дитя, пальцами расправляя жидкие пряди его волос.

Графине показалось, что он что-то сказал, но так тихо, что она не разобрала его слов. Она заговорила с ним тихим, ободряющим тоном. Снова ей показалось, что Коттон едва слышно произнес: «Я видел Бога». У нее мурашки побежали по коже, и она крепче обняла его. Графиня поняла, что не оставит его здесь ни на секунду долее.

Гарри Слайд появился в доме Джона Шекспира на Ситинг-лейн, как обычно, во всей своей красе. Для довершения его величественного образа ему не хватало лишь герольда, возглашающего о его прибытии.

— Сегодня у меня для вас есть весьма срочная информация, господин Шекспир, — заявил он без предисловий. — Во-первых, похоже, наш друг Валстан Глиб, издатель «Лондонского вестника», желает кое-что сообщить в обмен на свободу.

— Что ж, этого мы и хотели. — Шекспир поднялся из-за стола, за которым он писал отчет Уолсингему о своем расследовании, и пожал Слайду руку. — Но я не позволю ему покинуть тюрьму, пока не услышу, что именно он собирается нам рассказать. Мы посетим его в «Ньюгейте». А другие новости?

— Две винчестерские гусыни, [54] обитавшие в борделе Когга, упорхнули из гнезда, а третья — мертва.

— Так, это интересно. Расскажи подробнее.

— Покойную звали Элис Хаммонд. В ее смерти нет ничего дурного. Она напилась до потери сознания и захлебнулась рвотой. Однако странно то, что ее кузина, Старлинг Дей, и смотрительница публичного дома Парсимони Филд исчезли. Конечно, девушки, им подобные, постоянно пропадают, но мне сообщили, что Парсимони с Коггом были близки, как два горностая в норе. Если кто и посвящен в тайны Когга больше остальных, так это она.