Рыжков, вероятно, оживился не только потому, что приближается осень и такому честолюбивому деятелю, как он, не пристало молчать, когда уже успели высказаться многие «революционеры», начиная с Ходорковского, ставшего «левым», и кончая Лимоновым, вновь «продающим» идею бойкота выборов. Дело в том, что с учетом временного ухода из политической жизни Касьянова, переживающего разоблачение его дачной махинации, освободилась вакансия «ставки Запада», считавшейся зарезервированной за экс-премьером. Рогозин ее занять не может, во всяком случае пока, поскольку слишком связан своим позиционированием как социал- и национал-патриота. В такой ситуации почему не может попробовать себя Рыжков, имеющий уже не один год стажа в антипутинской оппозиции (он у него больше, чем у какого-нибудь Немцова, Хакамады или того же Рогозина), возглавляющий пусть мертвую, но «незапятнанную» Республиканскую партию, умеющий нравиться западным friends? Соответственно статья в «Ведомостях» может рассматриваться как конкурсная заявка.

Есть и другая версия, правда, не исключающая, а дополняющая первую. В революционном community многие подозревают Рыжкова в желании договориться с Кремлем. Если допустить, что какие-то переговоры все же проводились, либо готовились, либо была надежда, что они могут состояться, то публикация «России и свободы» означает, что они или завершились неудачно, или сорвались, или надеяться надоело.

В следующую Думу одномандатник Рыжков явно не попадает. Стоит ли удивляться, что между колумбарием и баррикадами он заранее выбирает последние? [32]

То, что Илларионов — «революционер», то есть сторонник разрушения нынешнего режима и хотя бы частичной реставрации порядков 1990-х, все знали давно. Пафос и содержание его заявлений не оставляли возможности иной интерпретации. Но пока Андрея Николаевича держали в Кремле, провоцируя воспоминания о таких достойных персонажах русской истории, как Иван Балакирев или князь Голицын-Квасник, он все же немного сдерживался. Присоединись он открыто к призыву того же Лимонова «восстать к чертовой матери против всей этой подлоты», получилось бы приглашение восстать в том числе и против Илларионова, что отдавало бы или BDSM, или шизофренией. А теперь можно ни в чем себе не отказывать.

И из «Другой страны» (кстати, программная книга Лимонова, посвященная в том числе проповеди промискуитета, называется «Другая Россия») можно узнать, что, во-первых, «шанс на перемены связан со сменой власти», во-вторых, «в условиях ограниченных свобод она (смена власти. — В. И.) принимает вид «мягких» («бархатных», «цветных») революций — таких, как в Чехословакии в 1989 году или на Украине в 2004-м», и, наконец, в-третьих, «революция может быть (…) не бархатной». В общем, «трепещите, коронованные тираны».

Однако я забежал вперед. Разумеется, Илларионов начал не с угроз тиранам, а с перечисления их вины перед российским народом и мировой общественностью и вообще с анализа состояния страны. Сразу скажу, что практически ни одной оригинальной идеи у него нет, а уровень аргументации местами просто обескураживает. С бывшего советника президента по экономике спрос по определению больше, чем с Альбац или Латыниной. Манифест, конечно, не научный доклад, но зачем писать откровенные глупости?

Илларионов считает, что в 1990-е годы Россия была неустроенной, суматошной и бедной, а сейчас стала более богатой и одновременно «несвободной». Он воздержался от того, чтобы списать нынешнее благополучие на одни только высокие мировые цены на нефть и газ. Но куда интереснее другое: прямой связи между богатством и несвободой он не провел. И можно предположить почему. Рассуждения о ней могут завести далеко, причем туда, где «революционерам» станет неуютно.

Как богатство в принципе влияет на свободу? Возьмем самый простой пример. Бедный, но беззаботный студент, постепенно превращаясь в обеспеченного клерка или преуспевающего предпринимателя, с одной стороны, приобретает массу новых обязательств и проблем, то есть теряет значительную часть своей свободы, «свободы от». Условно, упиться и остаться ночевать у случайной подружки, проспав потом все и вся, или уехать «потусоваться» на несколько дней в другой город без каких-либо последствий он уже не может. С другой стороны, повышение собственного статуса и доходов не только делает доступными многие покупки и развлечения, о которых он раньше только мечтал, но и постепенно открывает возможность реально «пробовать на прочность этот мир», генерируя новые идеи, запуская проекты. Следовательно, открываются новые горизонты свободы, уже «свободы для».

Вполне уместно предположить, что именно отказ, сознательный или несознательный, от юношеской «свободы от» при определенных усилиях выводит на путь «свободы для». Богатство, а если подходить широко, то возможность накапливать, тратить и инвестировать ресурсы, составляет важнейший фактор такой перемены. Также следует иметь в виду, что ситуации, в которых люди жертвуют «свободой от», чрезвычайно разнообразны, как и «параметры» этой жертвы. Единого шаблона нет.

Все сказанное применимо не только к отдельным людям, но и к целым нациям, государствам.

Но вернемся к Илларионову. Подняв темы богатства и несвободы и никак их не связав, он принимается уже за обличение. Для начала он «просвещает», что, мол, Российское государство изначально было «открытым акционерным обществом», которое в последние шесть лет властная «корпорация» превратила в «ЗАО». С чего вдруг граждане оказались «собственниками» государства, и как «корпорация» сумела лишить их «акций», никак не поясняется. Это предложено считать очевидным. Хорошо, если угодно рассуждать в такой «парадигме», то почему бы не предположить, что «собственники», к примеру, передали свои «акции» в доверительное управление или даже продали (соответствующим образом проголосовав на выборах)? Такая версия даже не рассматривается. И получается пересказ на юридическо-экономическом жаргоне старой байки про демократию, растоптанную чекистским сапогом.