– Братва, дайте закурить, если не жалко!

Один из сидевших, с забинтованной головой, и привязанной к телу рукой, придирчиво осмотрел меня.

– Это ты что ли один в палате закрытой лежишь? Как генерал, какой, а курева нет!

– Ага, я, только не генерал, всего лишь сержант, арестован я. Вон за мной смотрят, видишь?

На входе стоял солдат с ППШ, и не скрываясь смотрел на меня.

– А чего ж ты на улицу вышел, кто отпустил?

– Да куда я побегу с ногой-то?

– На, держи, - еще один боец сидящий рядом, протянул мне кисет. Я развязал вязку, достал клочок бумажки. Свернув самокрутку, закурил от зажженной спички любопытного солдата.

– Спасибо огромное, два дня не курил, аж хреново стало, - я покашлял. Самосад был знатный. Горло пробрало до печенки. Докурив, собрался, было идти в палату, но тут увидел сидящих под деревьями солдат. Один из них взял в руки гармонь и растянул меха. Музыка полилась рекой! Сам не понял, как оказался рядом. Гармонист закончил песню, все похлопали.

– Музыкант, подхватить смогешь? И я запел.

– Спят курганы темные

– Солнцем опаленные

– И туманы белые, ходят чередой...

– Через рощи шумные

– И поля зеленые

– Вышел в степь Донецкую

– Парень молодой!

Гармонист подхватил сразу, песня то была уже известна в это время. Закончив, меня спросили, почему я пел ее не так как все? А я ответил, что мне так больше нравится. Попросили спеть еще, дальше было так же, как в свое время в роте. Отпускать не хотели, табаком завалили. Взял немного, свернул ножку, задымил.

– Ну, давай последнюю, и я похромал!

– Снова замерло все до рассвета

– Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь

– Только слышно на улице где-то

– Одинокая бродит гармонь...

Ребята были в шоке. Гармонист вообще молоток, подхватывал с первых слов. Ну а я поднял настроение. Когда припрыгал в палату, меня навестил врач.

– Ну, вы молодой человек даете! Ни разу не слышал таких песен, что то похоже, но некоторые вообще незнакомы. Кто их написал?

Ну, что говорить! Конечно, я все приписал себе! Помню, у героя книги Конюшевского, вышло еще, и заработать прилично, на авторстве. А вдруг у меня и в реале получится. Нет, ну а что такого. Зато люди этой эпохи, узнают хорошие песни. Они это заслужили. Я же не пою им Муси-пуси. Они достойны лучшего. С врачом у нас вышла продолжительная беседа. Говорили о музыке, о песнях. Я спросил у доктора, сколько уйдет времени на восстановление.

– При таком ранении, обычно две недели. У вас было запущенно. Накиньте еще недельку, думаю, в начале октября, будете на ногах. Это притом, что рана не загноится. Почистили мы вроде хорошо, все нормально будет.

Я вздохнул, не ужели я деда все-таки вытащил, ведь погибнуть дивизия была должна. Однозначно. Там такой охват такой должен был быть, просто жопа! Правда и дивизия то, одно название. Было почти пятнадцать тысяч бойцов, осталось не больше пяти сотен. По идее, ее теперь вывести должны, или с кем-то соединят. Но, дед то жив! Я сам его видел.

Теперь с ногой непонятки. Блин, я и не думал, что все может быть так серьезно. Вроде и не болело с начала вообще. Так, ломило чуть, да подергивало, а потом...

– Увидимся еще, молодой человек.
– врач вышел. Я с минуту лежал неподвижно. Что же теперь, все по-другому пойдет? Кто теперь в арьергарде у отступающих будет. 177ая, ушла, ее и меняла 235ая. Вот кстати, от 24ой танковой, остались ножки, да рожки. А ведь должно было больше остаться.

А потом я уснул.

Проснулся от прикосновения к плечу. Дернулся, но меня прижали к койке.

– Свои, успокойся, - проговорил майор.

– Вас бы так разбудить, наверное пристрелили бы сразу!

– Точно, лучше не пробовать! Ну что, певец, вставай, одевайся.

– Чего, по этапу?

– Можно и так сказать!

Оделся, подпрыгал к раковине, умылся из умывальника. Да, побриться бы, точно на зека похож.

– Там побреешься, - увидев, что я трогаю щетину, сказал Истомин.

– Там, так, там!
– скаламбурил я, а майор усмехнулся.

У входа стояла та же эмка. Я уселся опять на заднее сидение, вытянув ногу. Майор прыгнул вперед. Краем глаза, я заметил, что за нами едет полуторка, с закрытым тентом кузовом.