– Нет, - немного подумав, говорит он мне, - справку я такую тебе дать не могу – я не врач, чтобы такие справки раздавать. Советую тебе деда Ваню в военкомат отвезти - пусть там на него посмотрят и сами решают, что с ним делать.

Хорошим мужиком был этот Андрей, но глядя на него, я тогда видела, как в его глазах страх стоит – боялся он ответственности за справку такую,… запуганными до чертиков мы все тогда были.

– Ну, а телегу, - спрашиваю, - ты хоть дашь мне деда отвезти?

– Нет, - отвечает он мне, - я не могу лошадей от работы отрывать – и так убитых возить нечем.

Ну, что ты тут будешь делать?..

Вышла я от председателя колхоза, а голова кругом идет – не знаю, что мне и делать, прямо хоть на корове своей деда Ваню вези…

А по дороге к дому смотрю, Шура Усатенко – девочка пятнадцатилетняя, солдатские трупы на телеге, запряженной лошадью, к месту захоронения везет.

Догнала я ее и говорю ей:

– Шурочка, девочка моя, помоги мне, если не ты, то деду Ване конец придет.

Повздыхала она, а потом говорит мне:

– Я головой рискую, тетя Килина, но, так и быть - ночь в Вашем распоряжении.

Я готова была ей тогда ноги целовать... Этим же вечером мы погрузили деда Ваню на телегу, и я поехала в Варваровку.

Где-то часам к трем ночи приехали мы в Варваровский военкомат, а он закрыт – пришлось ждать до восьми утра. Потом, когда уже офицеры пришли, показала я им деда Ваню и повестку его - думаю, сейчас они скажут мне, что такому еле живому деду уже нечего в армии делать, а они говорят мне, что его обследовать нужно, что мне нужно его в госпиталь отвезти.

Написали в военкомате ему направление, и повезла я его в госпиталь. Слава Богу, - думаю, - что все так хорошо закончилось, что теперь хоть деда Ваню лечить будут.

А время словно взбесилось тогда: пока то, да се, еще часа два прошло. Чувствую, что Шурочка моя там, дома, уже с ума сходит, ждет меня с лошадью.

Примчалась я в Ткачевку часам к двенадцати, а там Шурочка вся в слезах, уже места себе не находит – отругали ее за то, что она самовольно колхозное имущество раздает и отправили ее вместе с другими девчонками на своем горбу трупы таскать.

Так мне тогда стыдно перед ней стало и обидно и горько за жизнь ту бестолковую, что готова повеситься была. Извинялась я перед ней тогда так, что потом она уже сама меня успокаивала.

А потом, как-то недельки через две после этого, пошла я после работы в Варваровку навестить деда Ваню.

К утру, помню, приползла я в госпиталь, а его там и след простыл. Говорят мне на проходной: убыл, мол, Иванцов Иван, согласно предписанию, в действующую армию.

У меня аж в глазах потемнело. Как это, убыл?!..

Побежала я тогда к врачу: как же так, товарищ доктор, - говорю я ему, - деду Ване же ведь нельзя в армию - он же еле живой!..

– Ну, во-первых, - отвечает мне тот врач, - мы твоего мужа подлечили – он уже ходит, а, во-вторых, вопросами отправки солдат занимаюсь не я, это не в моей компетенции. Иди в военкомат и там разбирайся: кого, куда и зачем?..

Побежала я тогда в военкомат, все еще надеясь, что увижу деда твоего.

Зашла я к какому-то начальнику в кабинет, а там у него несколько офицеров сидят и курят все – дым столбом стоит - не продохнуть, хоть топор вешай…

– Я пришла из Ткачевки и хотела бы узнать, отправили ли уже на фронт моего мужа - Иванцова Ивана, - обратилась я к старшему в кабинете - капитану по званию.

А тот окинул меня взглядом, и на щеках его от злости аж желваки заходили.

– Во-первых, - сквозь зубы раздраженно заговорил он,- я твоего хохляцкого языка не понимаю. А во-вторых, – кто тебе разрешил сюда заходить?.. Быстро вышла отсюда…

Я на колени перед ним упала, слезы текут, пытаюсь на русском языке объяснить ему, что моего мужа из госпиталя сюда вызвали, чтобы на фронт отправить, а он еле живой, что он еще в Гражданскую войну в шею был ранен, а сейчас еще и в голову, и в позвоночник,… а тот как закричит:

– Ты что же там, тетка, при румынах совсем уже чувство советского патриотизма утратила?!.. Не понимаешь, что война идет, и что фронту солдаты нужны?!

– Да какой же из него солдат? – говорю я,- вы хотя бы посмотрели на него - он же еле живой!