— Так зови просто ведуном, без господина.

— Добро, — кивнул ратник, разливая тягучую, золотистую жидкость по невесть откуда как по волшебству взявшимся глиняным кружкам. — Ты про то, что с нами тут пил, языком уж в замке не чеши. А то ведь воевода наш, он этого дела не одобряет. А нам без лекарства сейчас никак нельзя. Головушка-то после ночи, ох, как гудит!

— Гуляет, значит, деревня? — уточнил ведун.

— Гуля-а-ет… — со вздохом протянул ратник. — Не шибко весело, но… — он пожал плечами. — Раз жрец сказал «праздновать», куда ж денешься? Чтоб тут у нас ни творилось, а Богов невниманием обижать негоже!

Ратник заговорщически подмигнул ведуну, тот понимающе улыбнулся в ответ.

— Ильнар-то наш, конечно, не велел шибко расслабляться. Ну так ведь мы ему и не скажем?

— А коли он сам унюхает?

— Не унюхает, — успокоил ведуна ратник. — Нам по лесу до вечера мотаться. К тому времени весь хмель уж выйдет. Ну, давай, что ли — бери кружку. Уж не взыщи, гостей мы не ждали, так что пить будем по очереди.

— Да чего уж, — ведун лихо чокнулся с новоявленными собутыльниками и залпом осушил налитую чуть не всклень кружку. Ахнул, зажмурившись, как полагается, утер губы тыльной стороной ладони и поставил кружку обратно на тряпицу. Закусывать не стал.

Ратники внимательно проследили за гостем, и лишь убедившись, что тот выпил медовуху до дна, разом шумно выдохнули и припали к своим кружкам. Разливающий плеснул себе в освободившуюся посудину кружку и, чокнувшись с баклагой, выпил вдогон за остальными.

— И-эх, хороша! — он отставил кружку, и потянулся за луковым пером. Потом подхватил с тряпицы яйцо, ткнул в тупой конец толстым коротким пальцем, причмокивая, высосал содержимое и отбросил скорлупу в сторону. — Одно название — медовуха, а на деле-то, считай, раза в два покрепше обычной будет!

— Да уж, — усмехнулся ведун. — Знатный напиток. В столичных кабаках и то, поди, такого не сыщешь. Где ж такой берете в тутошней-то глуши?

— Да знамо где, — невнятно буркнул Михай, пережевывая изрядный ломоть хлеба с салом. — У деда Филимона, как и все.

— У Филимона? — бровь ведуна удивленно дрогнула, но вопрос он задал абсолютно равнодушным тоном. Так просто спросил, для поддержания разговора.

— Ну, да. У Филимона, — кивнул ратник. — Знатный дедок. Ему уж почитай в обед сто лет, а брагу да медовуху с каждым годом готовит все крепче да забористее. Ни у кого больше так не получается. Знает, поди, какой-то секрет колдовской. Но нам-то что, — с невинным (насколько смог изобразить) видом пожал плечами. — Жрец молчит, а раз нам самим доподлинно не известно, что медовуха колдовская, то и пить ее не возбраняется. Да что там! — ратник махнул рукой. — У Филимона, бывает, что и сам князь хмельное заказывает!

— Да ты что? — удивился ведун, поднимая заботливо наполненную кружку. — А я уж думал, в замке только Приморские вина и пьют.

— Пить-то пьют, да не только, — многозначительно заявил ратник, нетерпеливо блестя глазами. — Об этом, конечно, трепаться не полагается, но князь, он, бывает, по неделе из опочивальни своей носа не кажет. — Ратник подался к ведуну и закончил громким шепотом: — Горькую пьет.

— Заткнулся бы ты, Гнат, — посоветовал товарищу угрюмый Михай. — А то метешь языком, точно помелом. Хуже сраной бабы.

— Так, а че я? Я ниче… — Гнат стушевался и потянулся за очередным куском сала. — Все и так знают.

— Все, да не все, — проворчал Михай, покосившись на ведуна. — Ты, Федул, погоди пока молодому наливать, а то что-то совсем нашего товарища на жаре развезло.

«Молодой» Гнат — на вид ему было никак не меньше сорока — мрачно засопел, но смолчал. Ведун бросил на неразговорчивого Михая пристальный взгляд. Федул наполнил кружки. Чокнулись, выпили.

— Ты б закусил, мил человек, — посоветовал ведуну хлебосольный Федул. — А то у Филимона медовуха коварная: пока сидишь, вроде как трезвей жреца, а как встанешь — так и ноженьки не сдержат.

— Ничего, — усмехнулся слегка захмелевший ведун. — Как-нибудь сдюжу.

— Гляди, — покачал головой ратник. — А то как бы не пришлось нам на хребте тебя в замок волочь.

— Не придется, — успокоил его ведун, но краюшку хлеба все ж таки отломил.

Обиженный Гнат ожесточенно жевал жилистое сало. Михай прилег, опершись на локоть, глаза его постепенно закрылись, и он, отвесив сковородником толстую нижнюю губу, стал клевать носом. Потом голова его окончательно свесилась на грудь, и он, перевалившись на спину, засопел носом.

— Вот те раз, — удивился Федул. — Глянь-ка, Гнат, на Михая. А еще на тебя говорил!

— А ну его, — отмахнулся Гнат. — Строит из себя невесть что. Можно подумать, я какую-то страшную тайну выдал.

— А с чего же это князь горькую-то пьет? — как бы невзначай поинтересовался ведун, удостоверившись, что строгого Михая сморило надежно.

— Неизвестно еще, как бы ты себя повел, если б над всем твоим родом висело проклятье, — с готовностью откликнулся Гнат.

Федул неодобрительно крякнул и укоризненно покачал головой.