За последующие недели ничего нового на службе не произошло. Дорис я встречал по многу раз в день. Она была сдержанна, и, хоть улыбалась при встречах, в ее улыбке теперь сквозил холодок.

В кафетерии она не бывала; обедала у себя в офисе или уходила куда-то. Одевалась предпочтительно в спортивном стиле, который лучше гармонировал с плоскими, почти без каблуков, туфлями.

Раз уж зашла речь об обуви, то открою здесь мой маленький секрет. С недавних пор я вырос на инч с четвертью. Хотелось на два, но не получилось. Когда я зашел к сапожнику, что шьет туфли на заказ, я попросил его поставить мне на туфли высокие каблуки и вставить тройную стельку. Но это был честный сапожник, он прямо сказал:

– Высокий каблук и двойная стелька – один инч, – это все, что я могу прибавить.

– Ну, хоть полтора, – попросил я.

– Ладно, только на вашу ответственность, – отвечал он. – Если не сможете носить, пеняйте на себя.

Полутора инчей все же не вышло, но с меня и достигнутого было достаточно.

С чувством совершенно незнакомым я шагал по улице, оглядывая себя в стеклах витрин. Только сущий разиня мог не подметить перемены.

В первое же утро я выяснил, что таких разинь великое множество. Никто на службе не заметил происшедшей метаморфозы. Как я ни старался, сколько ни расхаживал по коридорам, ничто не могло подвигнуть этих черствых ненаблюдательных людей на догадки. Удрученный таким равнодушием, я направился к себе, когда столкнулся с Майком. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Что с тобой, Коротыш? Ты сегодня какой-то другой!

Я вытянулся вверх.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, ничего, мне просто показалось, что на тебе новый костюм. – Он виновато пощупал борт моего пиджака.

– Ошибаешься, – сухо отвечал я, – этому костюму уже три года. Ты его видел сто раз.

Впервые я ощутил, что и друг может больно ранить.

– …Человек, – продолжал я, – удивительно устроен; он может заметить пылинку на собственном галстуке, но он же пройдет мимо горы… – здесь я чуть запнулся, – да, пройдет и ничего не увидит.

Мой друг беспомощно развел руками. Он сказал:

– Что ж, ты, пожалуй, прав.

Вот так он всегда! Его добродушие подействовало на меня обезоруживающе. Я принял равнодушный вид и спросил:

– Что ты думаешь о нашей новой коллеге? Майк недолго раздумывал.

– Она очень высокая, – отвечал он, – в ней больше семи футов.

Я насмешливо покосился на него.

– Ты что, снимал с нее мерку? Брови у Майка полезли наверх.

– А ты, собственно, чего раскудахтался? – спросил он. – Тебе она нравится?

– При чем здесь «нравится»? – спохватился я. – Просто это глупо: как только человек немного другой, мы смотрим на него как на какое-то чудо!

И опять Майк согласился:

– Ты прав, Коротыш, это так. – И он молча направился к двери. У порога обернулся. – А все-таки она чертовски высокая!

На следующее утро я приехал на службу раньше. Я так нередко поступаю, когда погода ясная и безоблачная; в такие утра приятно, сидя у окна, наблюдать бодрое шевеление выспавшегося города. Но сегодня, вместо того чтобы пройти прямо к себе, я сделал небольшой крюк и очутился у офиса Дорис.

Она сидела у себя за столом, боком к двери, и смотрела в окно. Услышав шаги, она едва повернула голову и окинула меня невидящим взглядом.

– Доброе утро! – Я постарался выговорить приветствие возможно дружелюбней. – Надеюсь, я не помешал?

– Нет, ничего… Вы сегодня раньше приехали…

Я сделал несколько шагов в ее направлении и, удивленный, остановился: в глазах у девушки стояли слезы.

– Что с вами? – спросил я.

– Ничего… Почему вы спрашиваете? Я медленно опустился в кресло.

– Вас что-то гложет… – неуверенно начал я, плохо себе представляя – как развернется этот неожиданный разговор.

Не глядя на меня, Дорис поднялась и, пройдя к окну, остановилась спиной ко мне. Теперь я ясно, как никогда еще, увидел всю ее целиком, стройную и высокую, застывшую на светлом фоне как темная статуя.

Усилием воли я отогнал от себя волнующее видение. Я сказал:

– Я вас давно наблюдаю и отлично понимаю – что вас мучит.

Дорис резко обернулась: в глазах у нее мелькнули вызов и испуг.

– Что вы понимаете?… О чем вы?

– Я знаю, что вы одиноки и несчастны. Вот и сейчас, глядя на вас, я поражаюсь капризу судьбы, которая не дала вам и доли того, на что вы вправе рассчитывать…

По мере того как я говорил, я все яснее испытывал незнакомое волнение. Я чувствовал, что мои мысли отливаются в какие-то новые жесткие формы, а слова попадают в цель, как метко брошенные камни.

– … Вы не похожи на них, – продолжал я, – а этого люди не прощают. Примите это как неизбежное, ответьте равнодушием, не бойтесь своей исключительности! Ведь, право же, лучше застыть чудесным изваянием, чем вечно ощущать свою зависимость от толпы.