Шрифт:
Всю обратную дорогу я думал о Дорис. Почему-то именно сейчас создавшееся положение представилось мне во всей своей несуразности.
Нравится нам или нет, но мир так устроен, что маленькому мужчине – будь он семи пядей во лбу – не к лицу волочиться за высокой женщиной! Это закон, дикий, но непреложный! И он не единственный. Их много, таких законов. Ими можно возмущаться, но игнорировать их так же рискованно, как игнорировать закон земного притяжения…
Вечером, дома, я продолжал шагать из угла в угол, лихорадочно размышляя.
Наконец решение созрело: завтра начну новую жизнь! Еще не поздно оборвать все эти веревки, за которые кто-то дергает меня, как бумажного паяца. О, я найду лучшее применение своим силам, чем жалкое воздыхание, с гримасами и декламацией, рассчитанными лишь на то, чтобы уверить высокую девчонку, что ценность человека не измеряется инчами.
А она? Какое мне дело! Пусть себе обнимается с фонарными столбами, кокетничает с Эдом, пусть… Пусть все они идут к черту, к чер-р-р-ту!…
Давно я не ложился спать таким успокоенным, таким уверенным в завтрашнем дне.
Ночью полил дождь. Сквозь сон я слышал, как тяжелые капли стучатся в окно и под напором ветра дрожит верхняя рама. К утру погода не исправилась, и я, наскоро позавтракав, спустился вниз.
Дождливая хмарь затянула город сплошной пеленой. Улица спряталась под двигающимися зонтами. Там и здесь зонты взлетали вверх, уступая дорогу другим; брызги из-под колес машин обдавали прохожих, и тогда зонты шарахались в сторону, грозя наконечниками спиц встречным пешеходам.
Изрядно промокнув, я пробежал три квартала до сабвейной станции. Добравшись до службы, поднялся на шестой этаж и направился к себе, когда увидел в отдалении, над перегородками, голову Дорис. Девушка двигалась наперерез мне.
Когда она свернула, я был от нее шагах в пяти. Таким образом, чтобы сойтись, понадобилось не более двух секунд, но, Боже мой, какими долгими они мне показались!
На ней впервые было короткое платье – на пол-инча выше колен, и ноги – в нижней своей части – выглядели еще длиннее. И еще было видно, как тесно сжаты они в коленях и выше, так тесно, что казалось, слышно было, как трется нейлон о нейлон.
Это последнее наблюдение и погубило меня. Все мое мужество, вся вчерашняя подготовка канули куда-то, оставив меня безоружным. Я замедлил шаг, хотел было что-то сказать, но вместо этого оторопело смотрел на Дорис.
Но еще больше растерялась она; в глазах у нее сквозил испуг.
На момент во мне шевельнулось острое, как спазма, чувство жалости. Мне захотелось остановиться и взглядом, теплым словом рассеять ее сомнения.
И вот тут что-то помешало.
Мне пришло на мысль сравнение, болезненное, обидное: вот, она страдает от своей исключительности, хотя прекрасно сознает, что красива, и не только это сознает, а и то, что и другие то же думают. Чего бы любой из них – и не только мужчина – не дал, чтобы заслужить ее внимание.
А я? Я просто мал. Я трусливо прячу в туфлях фальшивые каблуки и двойные стельки и судорожно тянусь вверх, будто мне под рубашку посадили скорпиона! Ни одна высокая женщина – разве что последняя неудачница – не выйдет со мной! Коротыш, и все тут!
Вот эта мысль тогда у меня и промелькнула, она и помешала… Я, помнится, криво и неестественно улыбнулся и выдавил из себя:
– О, вы тоже ударились в моду!
В этом «тоже» и заключалась соль. Я не забуду, как она вздрогнула и, чтобы скрыть растерянность, совсем некстати спросила:
– Вы… вы уже вернулись?
Я что-то пробормотал и, сделав неопределенный жест, проскользнул мимо.
Это который раз я прихожу к себе, совершенно обессиленный этими нелепыми поединками? Второй? Третий? Не помню, одно лишь чувствую, что еще две-три таких встречи, и я начну кидаться на людей или биться головой о стенку! Взъерошенный, я опустился в кресло, пытаясь уяснить себе – каким образом потерпел двойную неудачу.
Короткое платье! Скажите пожалуйста, не видал я коротких платьев, чтобы терять голову! А если потерял, то зачем понадобилось оскорблять ее, притом так глупо, по-мальчишески? Теперь к ней и не подступись, теперь начинай сначала… О вчерашнем решении я уж позабыл. Сейчас все вертелось вокруг одного: как быть дальше, как не упустить последних нитей?
И тут мне пришла на ум любопытная мысль. Она, собственно, стала назревать еще раньше, но распознать ее среди хаоса охвативших меня чувств я тогда не мог.
Вот о чем было это соображение: пусть шансы мои ничтожны – не более, чем один на миллион, но если и возможен этот один, то лишь при условии, что Дорис не потеряет ощущения своей исключительности.
Только такой и нужно ее беречь! О, я имею на нее влияние, она боится меня! Этот страх я прочел у нее в глазах еще до того, как обмолвился этим жестким «тоже». Именно из моих рук она надеялась получить «санкцию»! А я не дал и не дам, потому что и мне никто не даст и, прежде всего, не даст она.