Я говорю все это отцу. Он доволен и к моим похвалам добавляет кучу своих. Он хорохорится, впадает в противоречие с фактами: годы, видно, отражаются на его памяти.

– Этот дом я задумал… – разглагольствует он. Ничего он не задумал, кроме балкона и окна, да и окно подсказал ему я, хотя теперь и упрекаю себя за это варварство.

Удивительно, сколько можно сообщить интересного, когда говоришь о своих достоинствах. Родитель мой ни на минуту не умолкает; даже когда мы вылезаем из машины, а затем идем навстречу Салли, до меня доносится его восторженное бормотание:

– Я здесь еще не то устрою, теперь я знаю…

Я здороваюсь с мачехой… Боже, как нелепо звучит это родственное определение: Салли – и мачеха! Я смотрю на нее и улыбаюсь: она – муха, еще на инч ниже меня; или нет – мотылек, худенький белый мотылек, со светлым небольшим личиком и светлыми же волосами, ровной челкой спадающими на лоб. Черты лица не выражены ясно, ничто там не примечательно, а что-то в них запоминается навсегда. Салли – хорошенькая, все в ней миниатюрно и изящно, но не это главное. Главное – ласковость, она заливает ее лицо, ощущается в каждом слове и жесте. Я смотрю на нее и чувствую, как рот у меня растягивается до ушей.

– Как поживает наша маленькая хозяйка? – спрашиваю я.

Салли не успевает ответить, потому что отец обнимает ее за плечи и привлекает к себе. Она мягко уклоняется в сторону, когда он целует ее в голову, а сама не отрывает от меня ласкового взгляда. Почему мне всегда так хорошо с ней? Я наблюдаю обоих: странная пара! Мотылек и… Нет, пауком назвать его было бы несправедливо, хотя где-то и тянется от него тонкая клейкая нить.

Мы всходим на крыльцо, Салли что-то говорит, но ее не слышно. Над головами у нас проносится шумная стайка стрижей, таких буйных и свободных в своем веселье.

Когда, умывшись с дороги, я вошел в гостиную, то застал отца в приподнятом настроении. Потирая руки, он направился ко мне.

– Вот и прекрасно, – знакомой скороговоркой начал он. – Сейчас сотворю нам по напитку. Тебе как всегда? – Не дожидаясь ответа, он прошел к буфету. – Как дела?

– Отлично.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Мы уселись на диване и некоторое время потягивали из стаканов. Наконец он заговорил:

– Скажи, сколько ты получаешь у себя в фирме? Я назвал цифру.

– Я дам тебе в полтора раза больше. Переходи работать к нам!

Я был ошеломлен: с чего он вдруг?

– Спасибо, у меня хорошая работа, – отвечал я.

– Хорошая? На такой хорошей работе ты застрянешь на всю жизнь. Как давно ты там?

– Больше трех лет.

– И чего добился – пяти процентов прибавки в год?

– В прошлом году дали семь. Отец замахал руками:

– Пять, семь – все одно. Это не карьера!

– С меня довольно. Да и есть виды на лучшее.

– Лучшее! – передразнил он. – Ты просто фантазер: каким был, таким и остался. – Он опрокинул в себя остатки содержимого в стакане и поднялся. – Послушай, Алекс, – продолжал он, – ты же не ребенок; ты должен понять, что тебе будет нелегко.

– Почему?

– Почему? Что ты прикидываешься? Знаешь же, о чем я говорю.

– Ты насчет моего роста?

– А тебе хочется, чтобы я это сказал. Что ж, изволь: таким, как ты, труднее пробивать себе дорогу!

Он был прав, я это прекрасно понимал, но какое-то упрямое чувство мешало мне согласиться.

– Ты хочешь сказать, что любой дурак при росте в шесть футов… – начал было я.

– Ничего я не хочу сказать! – раздраженно прервал меня отец, но запнулся. Теперь он стоял рядом. – Ты мечтатель, настоящий русский чудак – весь в свою мать!… – Он замолк, лицо его потеплело, как случалось всегда, когда он вспоминал мою покойную мать, русскую по происхождению.

Я поднялся с дивана.

Напрасно я это сделал. Что-то дрогнуло в его чертах. Глаза едва заметно метнулись к моим ногам, в выражении лица промелькнуло хорошо мне знакомое недоумение.

На какой-то момент наши взгляды встретились.

– Ты уверен, что хочешь этого? – сухо спросил я.

– Что ты вздор мелешь! Ты же мой сын!

Но я уж пожалел о сказанном: разговор явно склонялся к пошлым сантиментам. Я взял стакан и направился к буфету, обронив по дороге:

– Довольно об этом! Это становится скучным!

Отец пожал плечами и последовал за мной. Мы наполнили стаканы и вернулись к дивану. Молчали, сознавая, что дальнейшее будет отголоском незаконченного спора. Вместе с молчанием во мне нарастало раздражение. Зачем я приехал? Знал же, что ничего не получится. И потом эти Брауны… на целый вечер! На секунду мне представились васильковые глаза Салли. Это – единственный живой человек, кого я встречаю в этом доме – «нашем» доме! Я хотел уж подняться и пройти к ней на кухню, когда у дверей позвонили. Отец вскочил как ошпаренный и с возгласом: – Это они, как я прозевал! – кинулся в переднюю.