– Не можно, не можно, пусть я пропаду, если можно.

– Врешь! Ты, верно, не расслышал,- сказал Медведев.

– Как бы то не расслышал? Я приезжаю, а барин стоят в красном халате у амбара, где девки подтачивают пшеницу, и такие веселенькие; вот я и говорю им: "Как зволите при­кажете, у нас стреляют на болоте птицу".- "Зачем же ты приехал?- говорят они.- Ловите их, бездельников, дармо­едов, да и в суд". Я им поклонился да и говорю: "Такой че­ловек, что и ловить нельзя, настоящий пан".- "Губернатор, что ли?" - "Не знаю, может, их и так дразнят, а мы все зо­вем их Медведевым".- "Дурак!- сказал барин, топнув но­гою.- Я такой же пан, как и Медведев, когда не почище его. Скажи, чтобы сейчас убирался вон из болота. А твой отец за чем смотрит? Вот я его, старого осла!"

– Так-таки, так! Я так и думал,- ворчал Потапович.

– И только?- спросил Медведев.

– Нет, еще оборотились к Феске, дочери нашего кузнеца, взяли ее за подбородок да и говорят: "Отчего ты так рас­краснелась, Феодосия?" Я вижу, что это уже не ко мне, взял да и уехал.

Макар Петрович с досады кусал ус.

– Как изволите,- заметил ему, кланяясь, приказчик,- а не угодно ли вам убираться; не моя воля; невинен гвоздь, что лезет в стену, коли его колотят по голове обухом.

Молча вышли из болота Медведев и его спутники. Му­жики значительно переглядывались между собою, не веря сами: как это можно Медведева выгнать из болота?..

По моему мнению, кулик самая бесхарактерная птица; иногда он увидит человека за версту, подымается с места, кружит над болотом, кричит, свистит, будит всю окрестность; иногда запустит в болотную тину свой нос и сидит себе в траве преспокойно, разве толкнешь его под бок, тогда только он схватится, зачастит крыльями, заво­пит, как... ну, как человек, когда затронут его самолюбие.

Петрушка выходил из болота, и вдруг из-под его ног вы­порхнул кулик и с жалобным криком понесся в степь; Пет­рушка выстрелил - и бедная птица, закружась в воздухе, упала перед приказчиком.

– Не дурачиться!- закричал Медведев и подошел к толпе мужиков. В это время приказчик поднял застреленного кулика и, рассматривая его, ворчал: "Экое страдание!.."

– Делать нечего, ребята, скажите вашему пану, что так делать нехорошо; он жалеет для меня перелетной птицы, а я не пожалел ему дать к венцу и свое платье и... может, слыхали!

– Мы сами небезызвестны об этом,- заговорили мужики; но Потапович погрозил пальцем - и все притихло.

– Прощайте, ребята. Вот вам рубль серебра: выпейте по чарке водки; теперь жарко.

– А ваш куличок?- сказал приказчик, подавая Петрушке застреленную птицу.

– Отвезите его, дядюшка, своему барину, пусть он им по­давится.

Охотники уехали, мужики ушли, скворцы улетели, и воз­ле озера опять только осталась стреноженная пегая кобы­ла...

Месяца за два до женитьбы Чурбинского Медведев с же­ною были в гостях у Фернамбуковых. В гостиной стару­ха Фернамбук рассказывала о вчерашнем висте, как она с управителем сделала шлем, а играли четверо: она, ее дочь, управитель и ее сосед, отставной юнкер; как у нее на руках был валет и т. п. Бог с нею, она всегда рассказывает скуч­ные вещи. Молодая Фернамбук показывала Анне Ан­дреевне баночку духов с надписью: "Extrait triple la violette", [1] привезенную будто бы из Парижа, нюхала пробку и, подымая глаза к небу, восторженно шептала: "Ах, какое благовоние! Ах, как, должно быть, хорошо в Па­риже!" Медведев делал по временам странные ужимки, пересиливая зевоту, и посматривал на жену, как бы спра­шивая: не пора ли домой?

В передней было веселее. Петрушка, сидя на длинной зе­леной скамейке, толковал Фильке, лакею в тиковой курт­ке, как цветут орехи и отчего на орехах бывает цвет двух родов.

– Э, Петрушка, надуваешь!- протяжно говорил Филька, нюхая табак из тавлинки.

– Придет весна - посмотри сам.

– Разве посмотрю, а так не поверю, и ты не верь книгам: там, я думаю, все написано такое!..- Филька махнул рукою.

– Им нельзя иначе цвесть.

– Так, конечно, орехи, не бойсь, у тебя спрашивают?

– Не спрашивают; а это оттого...

– Хе-хе-хе! от чего?

– Оттого... послушай, Филька, что это за барышня пере­шла через комнату?

– Вот тебе и грамотный! знает, отчего орехи цветут на двое, коли-то еще цветут, а нашего брата называют ба­рышнею! Это, брат, Машка, горничная нашей барышни.

– Полно, Филька! кто она?

– Я не грамотей, надувать не умею, сказал раз, и правда, не диво, что ты ее первый раз видишь: она шесть лет учи­лась около моря в Аддестах у мамзели убирать головы, знаешь, разными цацками; вот как наша барышня на поре замуж, так и выписали Машку для уборов: вот уже другая неделя, как она приехала, да какая, брат, бойкая, и книги читает по-твоему, и день в день ситцевое платье носит, а на нашего брата и смотреть не хочет; на что приказчик Потапыч - человек и почетный и грамотный, третьего дня подошел к ней и начал заигрывать - она хвать его по ру­кам. "У вас,- говорит,- седина в голове, а не умеете об­ращаться с девушками", засмеялась ему под нос и убежала. "Тю-тю,- сказал Потапыч,- для нее судовой паныч растет! Бросьте ее, хлопцы, вишь какая бучная!.." А мы так и пока­тились по земле от смеха. Вот что, ей-богу!.. Этакая! А сама не больше, как дочь нашего коновала Ивана. О чем ты за­думался?