вы е бон
вернуться

казанова яшка
Шрифт:

27. похоже, внутри у меня недавно сломалось...

похоже, внутри у меня недавно сломалось, что-то, соединявшее столб позвоночный с холкой. казалось бы: тонкая скобка – какая малость... а вот поди ж ты! рушится потихоньку Пиза; колонны и портики – всё ни к чёрту. откуда только этот кураж берётся: тебе на конверт клеить марку, в метро – девчонку, и аппликацию маме (грибок с берёзкой) ко дню рождения. 7:28. порто капает в горло сгущённой микстурой рая. текут по щекам солёные капли пота – въедаются в кожу больно. не вытираю.

28. кто только тебе обо мне ни говорит...

кто только тебе обо мне ни говорит... вот я тискаюсь в клубе, вот улетаю в Мадрид, вот с какой-то девушкой (на вид за тридцать слегка) целуюсь в машине прямо у ЦДХ. кто только тебе обо мне ни сложил рассказ... про то, как со мною у этой был первый раз, про то, какие цветы я дарила тем, про то, что ловко двигаюсь в темноте. кто только тебе не сигналит: гляди! гляди! не её ли плащ колышется впереди? не её ли стрижка? (чудовищно обросла!) ты уже не помнишь ни месяца, ни числа нашей встречи, забыла и голос, и запах мой – разговоры сжирают меня у тебя, как моль ест свитер уютный – попробуй потом зашей. сбережешь меня, а? вот лавандовое саше...

29. вымылась, накрасилась, оделась...

вымылась, накрасилась, оделась – ах какой же симпатичный панцирь получился! и какая смелость – безупречно тонким сильным пальцем по нему постукивать, как будто выбивая из остывшей трубки горький пепел.

30. ты права безусловно (сто тысяч различных «да»!)...

ты права безусловно (сто тысяч различных «да»!) – вот такая у нас с тобой, похоже, больная карма: то рубиться в шашки; то резаться в города, блок-посты расставляя от хельсинки до даккара; то кусать туда, где кожи покров светлей, чем рассвет за окошком; то злыми губами туго зажимать междометья. что глаз моих тёмный клей, что твоих насмешек хитрая партитура – всё – лишь части мозаики. складывать так и сяк, в каждый новый узор, как в кофейную гущу, пялясь с вожделеньем самцов. и с беспомощным страхом пьяниц вопрошая: а вдруг этот странный сосуд иссяк...

31. за тебя сражаться: красить ресницы, рот...

за тебя сражаться: красить ресницы, рот – идти в атаку, как свойственно женщинам. впрочем, всякая битва в условиях наших широт выиграна будет тем лишь, кто жаропрочен, а вовсе не ярок. напялю-ка камуфляж, состарившийся изрядно за десять с гаком, – давай по-пластунски бёдрами мерять пляж, подмигивая акулам, медузам, скатам и (кто там всерьёз на стороне врага?) морским царям, уверенным, что свобода есть плод их решений; что, сбрасывая рога, вполне правомерно ими прибить любого, не отскочившего в срок; что в каждых часах должна сидеть кукушка; что мастурбация – это синоним разврата, равно как и жена – синоним домохозяйки... какое лето шальное выдалось: октябрь по календарю, а жарко до одури! я обнажаю горло и беззащитную синюю жилку царям дарю, и остаюсь абсолютно: сильной, спокойной, голой.

32. он глубже уходит в себя: там безмятежно, мягко...

он глубже уходит в себя: там безмятежно, мягко; там девочки нянчат кукол, а пацаны играют в пристеночек; пахнет ночами мята на старой даче. бесценны и тем ценны вот эти кусочки мозаики, цвет которых варьируется от розоватого до совсем бордового. утро. рассвет застревает в шторах, немного от полнолуния окосев. он поздно встаёт, не спеша принимает ванну, вытягивает бессменный «парламент лайт», пьёт чай (реже – кофе), подмигивает дивану, уже по нему стосковавшемуся, халат запахивает плотнее и входит в осень, в него влюблённую так же почти, как я, стоящая то чуть-чуть позади, то возле... p.s. – в субботу увидимся? мы привезём коньяк.

33. (её волосы мягче льна)...

(её волосы мягче льна) я полна, пьяна, влюблена, адекватна едва, но пусть! знаю родинки наизусть, помню каждый её рельеф... из десятков десятков ев я узнаю свою, глаза черным шёлковым завязав. (её голос сильнее волн) волк! – волчица? волчонок? – волк! – загрызу за любой минор. этой музыки домино я под кожей ночной ношу. как пьеро, коломбина, шут, из десятков десятков сцен угадаю свою. в лице изменившись едва, но пусть! её пальцы, как кнопки «пуск», и ресниц моих клавесин отвечает ей – с с с

34. она, просыпаясь в липком холодном страхе...

она, просыпаясь в липком холодном страхе, шёпотом жгла его родной беспробудный бок: «всё, что еще шевелилось внутри, истратив, я – наркоман, я давно сижу на чудном экстракте, мною ошибочно принимаемом за любовь». она листала практически до рассвета, книжки, журналы, подшивки старых газет, оставленных ей в наследство чужого века двумя стариками, уже ушедшими. в венах ее синеватых играла паника. моцарта и бизе. она выходила из спальни и шла на кухню, пила то воду, то виски, то белое чертишто. сосед напротив смотрел на неё нагую и думал маниакально «я помогу ей! только бы она не закрывала штор!»