вы е бон
вернуться

казанова яшка
Шрифт:

1. в киеве пахнет булками. утром, в шесть...

в киеве пахнет булками. утром, в шесть выходишь на улицу, едешь в аэропорт и губы зубами щипаешь, пытаясь шерсть, вставшую дыбом, как-то пригладить.

2. она прядет из жил моих нитки на свитера...

она прядет из жил моих нитки на свитера, сама даже не понимая этого, но нутром чуя, что мстит мне – за вчера, за позавчера = за слишком больное, за слишком счастливое. тромб памяти бродит по телу: смотри-ка, вот каждый день, который был прожит вместе, вот каждый час. и как удалось нам все это куда-то деть? и как удалось мне так самочьи одичать, что горлом рвануло безжалостнейшее «дааааа», сметая все, даже меня, на своем «могу»? и... пусто теперь. и сколько не ожидай, она не вернется прежней. а губы лгут, когда ощущают фантом ее бежевой кожи. врут глаза, когда видят лицо ее в тысячемордой толпе. насилую кнопки беспомощной дрожью рук, которые ничего уже не сумеют отдать тебе.

3. мое настроение, как погода на улице...

мое настроение, как погода на улице, меняется то в одну, то в другую сторону. хотя все хорошо – дочка учится, рыбка удится –, эти скачки термометра вовсе не обоснованы. отчего же какие-то черти внутри шевелятся, не дают мне ни спать нормально, ни бодрствовать? может быть, взять себя в руки, пойти развеяться: сначала по шлюхам портовым, потом – по боцманам? может, забыть про имя и про фамилию, став персонажем с должными вытекающими? и каждая новая кровь будет зваться шепотом «милая», и все будет проще в три тысячи раз. но пока еще я не могу так.

4. то ли устала. то ли простужена...

то ли устала. то ли простужена. мягкий коньяк вместо ужина. сужена больно гортань – я глотаю с усилием. глаза, согреваясь, становятся синими и смотрят: на сумрак, повисший над городом, почти превратившийся в ночь – год от года он всё гуще. на дождь, языком лакирующий брусчатку. на чей-то livejournal dot com. и на ru еще. на женщину, чьё одиночество явное любой бы заметил, замечу и я, но ей плевать. на сигару. на более менее спокойный бульвар. на тарелку с пельменями, парящую так ароматно, что хочется всех: вечер, табак, дождь, страстной, одиночество с ладоней кормить, по загривку поглаживать, и слушать их шепот, и – самое важное – ловить, как под сердцем, чуть-чуть ниже дании стучат вместо пульса часы ожидания. текут, оставляя то шрамы, то ссадины, то просто штрихи. я дождусь. обязательно.

5. этим болеют и потаскухи, и леди...

этим болеют и потаскухи, и леди: вот уже месяц единственный смысл мой в том, чтоб расстегивать пуговицы и раздвигать колени – или твои, моя девочка, или перед тобой. этому невозможно сопротивляться: вот уже месяц на запястьях и шее я ношу следы бесстыдных капитуляций – темнолиловая рваная чешуя. это раздавит избытком серотонина: вот уже месяц лабиринты набухших жил тормошит ощущение жизни. и жилы поют. они на удивление стойки – только одна дрожит. височная.

6. она всегда знает, какая чему цена...

она всегда знает, какая чему цена, она хранит мелочь в особенном кошельке. а еще родила симпатичного пацана и спит теперь спокойно. щекой – к щеке. она часто спорит на рынке до хрипоты, обожает смотреть сериалы, не бреет ног. а еще у нее в подъезде живут коты и, когда она входит, вьются веретеном. она жарит очень вкусные беляши – побольше начинки, чтоб тесто почти рвалось. она любит смеяться громко и шить. и жить. а еще в ней, прямо по центру, земная ось.

7. ты права...

ты права: – можно чудить, но не в тридцать же лет! – каждая, кто поведется со мной, будет потом жалеть – я использую женщин, чтобы было на чьих спинах писать – у меня дрянная начинка – всё, что мне интересно – это животный секс – теперь понятно, почему меня не вынес ижевск – я не умею любить никого, кроме себя самой – после того, как я исчезаю, хочется крикнуть «смойте!» – я, как переходящее знамя: то там, то здесь – на меня нужно вешать табличку «полный пиздец» – я иду исключительно по головам – утопить бы меня в любой обожаемой мною ванне – от меня можно ждать только красивых па – все свои грехи я валю на феназепам – я – фейерверк или хлопушка, но не огонь – интересно, надолго ли хватит патронов в моей обойме? ты права! права в каждом слове, но – чертчертчерт! – почему столько дней ты в мое утыкалась плечо?

8. – смотри, я стала совсем седая...

– смотри, я стала совсем седая. еще и поправилась после родов. – скажи, что ты будешь со мной всегда, я боюсь лишиться, как кислорода, насмешек твоих и улыбок. восемь лет ты кормишь меня желаньем, в ответ ничего не требуя вовсе. – седая. уставшая. пожилая. совсем уже тётка! а ты могла бы любить меня вот такой нелепой? слезы. нежность течёт по гландам, табачными крошками драным. лето. месяц в ладони сорвался – вот же! желтый, чуть-чуть по краям голубее... и шёпотом, чтобы не растревожить заснувшего сына, кричу тебе я: – ты слышишь, родная, ты мне родная! и я любая – без сна и дна – я, даже когда мой компас сломан, люблю тебя твёрдо и безусловно.

9. – вдруг стало ясно: можно не умирать...

– вдруг стало ясно: можно не умирать, бумаг не марать и по ночам не орать. – здесь больше, здесь двести двадцать. я буду брать. пожалуйста, целым куском. не нарезайте. – можно ходить с друзьями в кино и в спортивный зал, красить глаза, не оглядываться назад. – как Вы еще не попробовали прозак? дерзайте! – можно дышать спокойно, не пить вискарь, дулом не ёрзать у пляшущего виска. – если пойдете налево, то Вас искать будут, дружок, не с собаками, а с волками... – можно проверить кровь на сахар и соль, по углям и гвоздикам не ковылять босой. – великолепно меняется Ваше лицо, когда Вы себя ощущаете, как на вулкане. – можно стать наконец нормальной на радость всем! просыпаться не в пять утра, а хотя бы в семь. – эх, положить бы Вас на язык, как монпансье, мне кажется, Вам не помешает чуть-чуть растаять. можно всё по-другому, я знаю! но только как разучиться движением брови менять закат на рассвет и обратно? и видеть издалека, вот еще одна терпит бедствие – вырастает.