— Знаю… — Андрей опустил глаза.

— Во-о-о-от! — протянул Рушинский. — В том-то ваша разница с Костей, что тебе это близко. А он ведь никого не пожалеет. Я бы сына своего, будь он у меня, никогда бы под нож хирурга не положил и под пули не отправил. Даже ради такого дела… ну… — он замялся и неопределенно мотнул головой.

Андрей снова кивнул. Виктор Николаевич имел право так говорить. Они с отцом не один пуд соли съели. Да и симпатизировал Серапионов-младший отцовскому компаньону. Всегда симпатизировал, причем взаимно.

— Так что же случилось?

— Спецслужбы нами заинтересовались. Рьяно заинтересовались, и связи Кости тут бессильны. Знаешь, говорят: пришла беда — отворяй ворота. Это про нас… Эх, видно, и правда: на каждый хитрый винт найдется еще более хитрый болт… Да ладно, не буду тебя перед праздником особенно загружать… У тебя, поди, своих проблем навалом… Покаяться я хочу. Девчонку-то ту самую, что ты спасти хотел… Не удалось мне ее отстоять, в общем…

Андрею пришлось напрячься, чтобы сыграть нужные эмоции. Рушинский вздохнул:

— Видит бог, уговаривал я и Саблинова, и отца твоего. Но — не в коня корм… Трупы видел. Прости уж…

— Вы не знаете, откуда это стало известно отцу?

Рушинский подавленно отмахнулся:

— Как же! Поделится Костя таким…

— Значит, потому он так сегодня со мной и держался… — (надо же было что-то сказать, чтобы подчеркнуть свою неосведомленность.) — Да… недоразумение…

— Мне уж можешь не объяснять, я тебя хорошо понимаю. Я к тому тебе о них сказал, что мальчишка, ваш с Сокольниковой, — живой. Абсолютно точная информация. Они только взрослых порешили. Может, и отыщешь пацана, если понадобится…

— Спасибо, Виктор Николаевич…

— Да за что уж тут спасибо… — невесело усмехнулся Рушинский.

Серапионов понял: раскол у них нешуточный. Если Виктор решился втайне от Константина рассказать ему такое, то это говорит лишь об одном. О том, что все катится к чертям. Похоже, отец действительно рыл под Саблинова. Может быть, подстроил ему смерть — мало ли у него для этого в наличии средств? Заниматься «раскопками» Андрей, конечно, не станет: зачем ему это? И Саблинов вызывал у него стойкую неприязнь. Помер — туда ему и дорога, прости господи. Только вот за что, интересно, попал он к Константину Геннадьевичу в немилость? Что такого мог сделать неумный Саблинов, чтобы навлечь на себя гнев отца? Вопрос.

— Ты, Андрюш, охране своей доверяешь?

— Какой охране? — поднял голову Андрей.

— Телохранителям своим…

— У меня нет телохранителей.

— Как — нет?

— Ну так. Нет.

— Хороший ход. И проблемы с плеч долой, как говорится… А я вот теперь своим секьюрити не доверяю. Даже Цезаря, вон, Брут ухойдокал… Че уж о нас, грешных, говорить… Все с оглядкой хожу, да только знаю, что если папка твой «отмашку» им даст — мне не жить…

Может быть, еще год назад трусость Рушинского вызвала бы в Андрее презрение. Теперь же что-то изменилось в самом Серапионове. Он по-прежнему относился к опасности как к игре. Но стал понимать других людей, которых что-то держит, что-то тянет в этом мире. Понимать стал и принимать. Рушинский трусил как-то обаятельно, естественно. Не скрывал этого. И вовсе не презрение это пробуждало в Андрее, а скорее уважение: имеет человек в себе силы признать свою слабость… Не каждый бизнесмен на такое пойдет, далеко не каждый.

— Не знаю уж, кто там против нас работает, Андрюша… Да только пальцем в небо: не мы, так кто-нибудь другой этим займется… Свято место пусто не бывает. Всегда найдутся другие какие-нибудь «Саламандры». Так что… робингудство все это… Может, Костины бывшие сослуживцы отомстить ему так пытаются? Только это смысл и имело бы. Не из идеологических же побуждений такие вещи делаются, согласен? Я уж думал-думал. А! Бесполезно… Чушь, бред, пустое… Забыли. Праздник все же…

С приездом жены и дочерей Виктора Николаевича в доме стало веселее. Девчонки у Рушинского были совсем юными — семнадцати и двадцати одного года. Пухленькие, миловидные. Младшая чем-то напоминала Оксанку, только Вика Рушинская была уже более женственной, фигуристой. А Ольга, старшая, сразу заинтересовалась Андреем. Отец только посмеивался, наблюдая за ними. Нет, Андрюшке не место во всем этом дерьме, созданном Костей. Не похож он на отца. И на прежнего себя, каким его помнил Рушинский, тоже теперь не похож. Тот Андрей вряд ли понравился бы Оле. Виктор Николаевич хорошо знал своих дочерей. И радовался глаз его, видя что-то светлое, неиспорченное в обоих — и в Ольге, и в Андрее: как они смеялись, как Оля кокетничала, как Андрюша в шутку поддерживал игру. Одним словом, дети еще совсем. Взрослые, но дети. Пусть парень отдохнет от будней. Да и Ольке не мешает посмотреть, каким должен быть настоящий мужик. А то как приводит кого-нибудь с родителями знакомить — хоть стой, хоть падай… До серьезного у них, конечно, не дойдет. Не успеет. Андрей утром улетает. Да и не станет Серапионов (Виктор Николаевич прекрасно видел) форсировать события. Милый утонченный флирт — это пожалуйста. Андрюшка в том очевидный мастак. А чтобы по-настоящему влюбиться, так Ольге побольше времени нужно. Не легкомысленная она девушка. Пусть резвятся. Чудо что за Новый год! Эх, если бы еще не вся эта беда, Рушинский был бы совсем счастлив в ту ночь…

А утром водитель Виктора Николаевича отвез Андрея в Толмачево, и через четыре часа Серапионов снова был в сумрачном Питере.

Домой Андрею не хотелось. В самолете он почти выспался, на душе было тяжко от полученной информации, от задетых воспоминаний о Ренатке и сыне, от очередного осознания суетности всего происходящего.

Молодой человек бродил по набережной Робеспьера — от Потемкинской до проспекта Чернышевского. Тонкий слой свежевыпавшего снега устилал асфальт нетронутым, ровным покрывалом. Снег похрустывал под ногами.

Город еще спал после праздника. Было безветренно и сыро. Два бронзовых шемякинских сфинкса на фоне темного, затянутого низкими тучами неба сегодня смотрелись как-то по-особенному тревожно. И это притягивало Андрея, как тянет свет, как влечет иллюзия жизнетворного тепла ночную бабочку…

«Живой» стороной лиц египетские чудовища взирали на одинокого прохожего. «Мертвой» — на противоположный берег, на жуткое, погруженное в ореол тьмы, здание Крестов. Давным-давно Константин Геннадьевич показывал маленькому Андрюше один дом, недалеко отсюда, на Литейном. В то время сфинксов Шемякина еще не было и в помине. Андрей ощутил тогда ужас. Ледяная лапа вцепилась ему в горло, стало нечем дышать, слезы навернулись на глаза, ноги ослабли. Отец ничего этого не замечал. Он сказал: «А здесь, Андрей, прежде вершились многие судьбы». И мальчик запомнил это, хорошо запомнил, как и свое необъяснимое переживание…