— Ваши слова острее шпаги, кардинал Джованни. Я простой крестьянин…

— Будь ты крестьянином, ты не носил бы такую одежду и не сидел бы завтра вечером за столом со своим собственным дегустатором рядом с герцогом Федерико, — отрезал он. — Судя по твоим словам, Господь может быть любящим и нелюбящим. Милосердным, но жестоким…

— Кардинал Джованни…

— Эгоистом, снобом, вором, убийцей…

— Мы созданы по образу Божию, однако грехи наши вызваны тем, что мы не исполняем его учение.

— И какой грех самый тяжкий?

Я боялся ответить, поскольку понимал, что в любом случае буду не прав.

— Гордыня, Уго.

— Вам, конечно, виднее.

— Разве ты не гордишься своей дочерью?

— Неужто это грешно?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Ты гордишься своей дочерью. Ты гордишься тем, что возвысился от дегустатора до придворного. Ты гордишься, что обманул саму Смерть. Твоя гордыня — словно облако зловония, окутывающее тебя. Ты расхаживаешь в шелках, но в душе ты по-прежнему крестьянин. И колдун. Вот и все.

Он махнул рукой, и меня вышвырнули из его покоев. Тем не менее он меня не арестовал. Почему? На обратном пути я увидел Миранду и Томмазо, которые разговаривали в саду Эмилии.

— Вы с ума сошли, — сказал я. — Ночью вас едва не убили, а вы опять за свое…

— Мы обсуждали десерт, который подадут на банкете, — холодно отрезала Миранда и пошла прочь.

Томмазо провожал ее взглядом, и я шагнул, заслонив собой дочь, чтобы никто не заметил, как он на нее смотрит.

— Здесь полно гостей! Не могу поверить, что ты с такой легкостью готов принести ее в жертву!

— Я? — воскликнул он. — Ты уже это сделал. И тоже ушел.

Они врут. Они что-то затевают. Именно поэтому они оборвали разговор, когда я подошел. Они собираются отравить Федерико — и меня тоже. Я знаю это. Знаю. Я, уговоривший Томмазо стать поваром, буду им отравлен! А моя дочь ему поможет. Такой комедии позавидовал бы сам Боккаччо.

Мне хотелось рассказать герцогу Федерико о кардинале Джованни и Томмазо, но после вчерашней ночи я боюсь его еще больше, чем раньше. Кроме того, где бы он ни был, его всегда окружают люди. Даже утром, когда я пробую его завтрак, вокруг полно народу. На сей раз он играл в карты с герцогом из Перуджи и принцессой Маргаритой из Римини. Я подождал окончания игры, но Федерико тут же начал новую. Он, несомненно, заметил меня, однако не подал виду. Из-за кардинала Джованни? Или… Хотя мне уже все равно. Я поговорю с ним во время банкета, даже если мне придется орать.

Актеры сегодня вновь дадут представление, поскольку маскарад отменили из-за дождя. А жаль. Я мечтал увидеть, как Геракл гонится за единорогом, а тот превращается в Венеру. Теперь на площади Сан-Джулио состоится только caccia. Молю Бога, чтобы ее не отменили. Все, мне пора одеваться.

Я пытался поговорить с Мирандой, но она окружена гостями и подругами. Сегодня вечером банкета не будет. После нашего вчерашнего обжорства я вообще удивлюсь, если кто-то из нас когда-нибудь захочет есть.

Пятая ночь

Томмазо! Тупоголовый болван! Придурок! Если он жаждет смерти — это его дело, но он и Миранду погубит!

Я знал, что они что-то затевают. Миранда улыбалась и щебетала с гостями, держа Федерико за руку, но я не верил ей ни на грош. А потом, когда актеры снова разыгрывали представление о монашке, вдруг подумал о Витторе. Возможно, меня насторожил вид монашеской кельи, не знаю. Как бы там ни было, я ускользнул со спектакля и пошел разыскивать Томмазо. На кухне его не оказалось, в комнате — тоже. Я, как безумный, бросился бежать по дворцовым коридорам. И тут меня осенило. Я побежал к темнице. Стражника на верху лестницы не было, и, спустившись, я понял, что меня привела сюда судьба. Кто-то возился с замком клетки Витторе.

— Именем герцога Федерико, — крикнул я, — прекрати!

Томмазо обернулся. Он дрожал и задыхался. Рот у него был открыт, волосы всклокочены.

— Открывай! — потребовал Витторе.

Томмазо снова схватился за ключ.

Я вытащил кинжал.

— Не заставляй меня убивать тебя, Томмазо.

— Кишка у него тонка, — прошипел Витторе.

— Он заберет Миранду и убьет тебя. Вспомни, что было в конюшне! — взмолился я.

— Я не могу жить без нее!

Томмазо повернул ключ. Я метнулся к нему, но этот подонок Витторе с такой силой толкнул дверцу клетки, что Томмазо упал назад, прямиком на мой кинжал. Лезвие вонзилось ему в бедро, парень заорал от боли. Я пошатнулся.

— Ах, Уго! — крикнул он.

Я рухнул под его весом, он свалился на меня. Кинжал вошел в плоть до рукоятки. Крик Томмазо привлек внимание стражников, и те поспешили вниз по лестнице. Я столкнул Томмазо с себя, и, когда он перевернулся, из раны хлынула кровь.