Меня горячо, со смехом поддержали и спросили, лишь, где я подобрал такой подарочек.

На что у меня был придуман ответ.

Странной была сама кошка — она не была мертвой — наш лекарь опоил ее какой-то микстурой, и она на время: часов на семь — восемь одеревенела, вроде как застыла, выпучив голубые свои глазищи. Проснуться она могла и от сильного шока — кто угодно может очнуться, если его запустят, как мяч, через высоченные крепостные стены. На это и был наш расчет- кошка падает оземь — сперепугу орет, а от вопля разжимаются челюсти, скованные искусственным морозом, и из пасти выскакивает письмо. Лекарь наш, ученейший человек, родом из Кильдиады, богатой своими врачевателями, сбежавший оттуда от гнева жрецов и властей, сказал, что он не раз проделывал подобные опыты и не только с животными, и они заканчивались большей частью благополучно.

Важно было, чтобы кошка наша долетела до нужной цели, и осажденные ее сразу заприметили. Этот план не был лишен недостатков, но ведь не бывает полностью совершенных планов: иной раз приходится надеяться на удачу, во всяком случае, я тогда думал именно об удаче, считая ее — основой своего предприятия.

Итак, с радостью запустив моею кошкою во врага, ферганийцы, простые солдаты, и, как мне показалось, нормальные ребята, — мне бы даже стало жаль убивать их в то время, пока я пробыл в их лагере, — стали весело шутить и рассказывать разные истории. Они даже показали мне лагерь и сообщили много полезного, уж не знаю, чем я их так взял, но я умею располагать к себе людей: чужакам могу показаться "своим в доску".

Странно, что там, в чужом лагере я совсем не боялся, у меня был какой-то особый азарт: мне было интересно, смогу ли я их провести вокруг пальца. Вообще, это показалось довольно легко, может, потому что наружностью я совсем не походил на гартулийцев и хорошо знал язык, на котором пришлось говорить, может потому что во мне не было страха, сковывающего человека не меньше, чем пойло лекаря, сковавшее нашу кошку.

Разгрузив мои повозки и надавав многие заказы, меня отправили восвояси.

Мне пришлось проявить немало ловкости и смекалки, а также особого хладнокровия, чтобы миновать посты, выставленные на дороге, и свернуть к своему лагерю, расположенному в другой стороне.

У своих, ждавшие меня с нетерпением приняли радостно, надеясь на благополучный исход моей миссии. Как узналось позже, цель наша была достигнута — кошка произвела фурор среди защитников замка, и прочитанное письмо подняло их боевой дух. Некоторые крепости, как люди: хоть и неказисты, да стоят намертво, а иные — сдаются без боя. Крепость Сол могла гордиться своими защитниками.

Но, наконец, подоспели наши главные силы. И было назначено сражение. Противник, прознавший о нашем приближении, пришел в полную готовность. Теперь он оказался зажат между нашей армией и осажденной крепостью, откуда ему в тыл могли вырваться нам на помощь до восьмисот человек воинов. Впрочем, командиры фергенийцев приняли это в расчет. Фергенийские воины умели сражаться.

Едва рассвет подернулся золотой дымкой, и мягкий пар пошел от остывшей за ночь земли, как выстроились полки с обеих сторон, и взгляд запестрел от вымпелов, знамен и флагов, ярко убранных, начищенных до блеска доспехов, красочных наверший, украшающих шлемы, и щитов, с горделивыми девизами: "умри, но победи", "упасть телом, но устоять духом" и тому подобных изречений, которые приходилось подтверждать своей кровью.

Тогда я еще не был разочарован рыцарством и все его постулаты были дороги мне, словно я впитал их с молоком неизвестной мне матери. Меня увлекали мысли о великом предназначении воина: отстаивать честь, проявлять доблесть и скромность. Мне тогда мнилось, что я пойду по жизни бескорыстным воином в борьбе за правое дело. Наверное, в этом сила и слабость всех идеалистов. Но настало время, когда мысли пришлось доказать действием.

Эта была великолепная битва, которая потрясла мое воображение. Мы с Аньяном были сами не свои от волнения, готовясь к ней, я помог ему облачиться в легкие доспехи, мне помогал вэлл Сатрат. В чрезвычайном возбуждении мы выступили в бой.

В руках наших были мечи, за поясом кинжалы и боевые топоры. К крупам коней были приторочены короткие дротики, которые мы в замке Хэф долго тренировались кидать в цель, а еще у нас были цепы, с ежами на конце и все это мы собирались пустить в ход.

Ярость, с которой налетел на нас противник, откровенно говоря, ошеломила меня. Раньше я не бывал в таких сражениях, и все, что было прежде, а, ведь, я даже не участвовал в турнирах, было детской забавой перед тем, что я увидел здесь на поле, где каждый рвется вперед с одной целью: убить врага и уцелеть самому. Инстинкт выживания подталкивал самых неумелых к звериной хватке, и, поначалу, это действовало против меня лучше любого оружия. Но я бы теперь не говорил с вами, если бы в тот миг, когда все понеслось в диком вихре перед глазами, не устремился к своей победе. Я забыл про дротики и цеп и только рубил своим мечом, как дровосек. Вскоре, моего доброго коня подцепили на пику, и пришлось спешиться; меч мой был сломлен — я взялся за боевой топор и рубил им, что есть мочи. Позже, герцог Брэд, который заметил меня в этой схватке, скажет: этот парень, как сто диких голодных тигров бросался на свой обед.

Когда утих бой, я стоял по колено в крови, среди тел врагов и друзей, в порванной кольчуге, и не чувствовал ничего кроме дикой усталости, словно на самом деле был тем дровосеком в лесу, и тяжкая работа изморила меня, мне захотелось прилечь на наваленные в кучу тела. Но полю пошли герольды, отыскивая наших воинов по геральдическим знакам, и их печальный труд показался мне не менее тяжким.

Я отыскал Аньяна, он получил две раны — одна оказалась достаточно серьезной, и им занимался военный лекарь. С бледным лицом он улыбнулся мне и помахал рукой. Я вышел из шатра и, присев подле него, погрузился в крепкий сон, лишенный сновидений: здоровый сон уставшего телом человека с более — менее ясной душой.

Сколько я так проспал — не знаю, только проснулся от дружного смеха, бывалые воины, столпились вокруг меня и весело шутили:

— Вы посмотрите-ка на этого богатыря! Как его сморило, однако!

— Ладно вам, — сказал один из них, — не мешайте парню, это его первый бой и показал он себя что надо!

Эти слова, услышанные сквозь сон, были тогда мне слаще любой награды.

Но после взятия крепости, я был удостоен и самой настоящей почетной награды — на этой войне меня перевели из оруженосцев барона Мастендольфа в его рыцари.