— Полиция? Боже мой! Почему это следует скрывать от полиции? Они должны знать все. Что это за заговор молчания? Если Джон Тэлбот хорошо относился к Эмили, откуда вы знаете, что она не впустила его в дом? И именно в прошлый четверг? Она могла думать, что он вполне нормальный, а он вдруг потерял над собой контроль. А потом убил ее. И вы хотите скрыть все это, чтобы вновь не раздувать старого скандала? Или еще почему-то?

— Послушай, Джим, — сказала Лора Дэлтон. — Если бы кто-то из нас действительно считал, что Джон Тэлбот способен на это, мы не стали бы ничего скрывать. Но мы так не считаем, вот и все. То, что было раньше, преступление. Но вызванное совсем другими мотивами. Это была страсть. Эта женщина разбила его жизнь, лишила семьи.

— Пусть кто-нибудь скажет моей жене, — обратился ни к кому в частности Брайан Дэлтон, — что в этом виноват не он один!

Но Джим не слушал его.

— Тем не менее он застрелил женщину, с которой убежал, и был посажен в тюрьму для ненормальных преступников. Ведь так? А теперь он здесь? Кто-нибудь из вас знает это?

Не получив ответа, он возмущенно сказал:

— Вот видите! И я не должен говорить об этом полиции! И все вы будете довольны! Так вот, я говорю вам сейчас, что все сообщу полиции, нравится вам это или нет! Боже мой! Подумать только: вы были скорее готовы посадить меня на электрический стул, если бы до этого дошло, чем признать, что человек, которого в другом штате под чужим именем судили за убийство, был Тэлботом, который до этого жил в Полумесяце!

Он возмущенно отвернулся от них и пошел к своему дому, а они стояли и смотрели на него.

Мама вошла в дом, не заметив меня. Когда я прошла за ней в библиотеку, она ни о чем меня не спросила. Выглядела она очень усталой и только сказала, что Маргарет Ланкастер держала себя очень хорошо, несмотря на смерть отчима, но что вообще она выглядит ужасно.

— Я не хочу, чтобы ты говорила кому-нибудь об этом, но она растеряна — не может найти револьвера своего отца. Он всегда был в верхнем ящике письменного стола, а теперь его там нет. Она везде его искала и не могла найти.

Я была поражена.

— Когда она хватилась?

— Кажется, прошлой ночью. Все это очень странно, так как только сиделка и доктор заходили к нему в комнату. И, конечно, сама Маргарет.

Маму это обеспокоило, хотя она не хотела этого показывать. Было уже очень поздно, когда мне удалось наконец уложить ее в постель. Вазы были поставлены на подоконники, дверь в ее комнату заперта.

— Не забудь, Луиза, запереть свою дверь!

— Я всегда это делаю, мама. А где альбом, который ты принесла вчера от Ланкастеров? Мне бы хотелось посмотреть фотографии.

Она удивленно на меня взглянула.

— Альбом? Я куда-то его засунула. Ах, да. Я отнесла его на третий этаж. Ты, конечно, не пойдешь туда сегодня?

— Я просто хотела узнать, где он находится, — ответила я ей уклончиво и вышла из спальни.

Была почти полночь, когда я услышала, что она погасила свет, щелкнув выключателем. После этого она некоторое время ворочалась в кровати. Я почти впала в отчаяние, когда наконец услышала ее ровное дыхание. Она уснула. Наконец-то я свободна. Следующие полчаса остались у меня в памяти как самые неприятные, приведшие меня постепенно к состоянию ужаса.

Не помню, говорила ли я вам, что в нашем доме и в доме Ланкастеров только одна лестница ведет на третий этаж. Она находится в заднем коридоре второго этажа, и именно на этой лестнице Мэри и Энни устраивали свою баррикаду. Поэтому первое, что я должна была сделать, это отодвинуть стулья. Казалось, у них столько же ног, сколько у сороконожки. С ними было очень трудно справляться в темноте. Когда я все же разобралась со стульями, поставив их у стены, и тихонько поднялась по лестнице, то сразу же наткнулась на таз с холодной водой, который тоже защищал нас от преступника. Я села на пол и заплакала.

Но времени у меня было мало. Поэтому, хотя я и потеряла к себе всякое уважение, так как ноги мои и подол платья были совершенно мокрыми, я все-таки добралась до кедровой комнаты, закрыла дверь и зажгла свет. Как и в такой же комнате у Ланкастеров, в потолке находилась дверца, ведущая на крышу. Я с беспокойством на нее посмотрела. Она была закрыта и заперта на засов. Несколько успокоившись, я начала поиски.

Искать было нетрудно. Жители нашего поселка не только завертывают в бумагу то, что хранят, но на каждом пакете пишут, что это такое. Поэтому передо мной оказались разнообразные пакеты с такими, например, надписями: «Первое вечернее платье Л.», «Шерстяное нижнее белье». Но альбома там не было, а ручные часы показывали уже пять минут первого.

Альбом мог лежать еще в одном месте — в моей комнате, где в детстве я делала уроки. Комната находилась над старой частью дома. Мама использовала ее теперь в качестве кладовки. И я направилась туда, хотя от страха по спине бегали мурашки. Мы помним все, что с нами случалось в детстве. И хотя прошло уже двадцать лет, я все еще помнила ужас, охвативший меня тем вечером, когда я была в комнате одна и зазвонил звонок, предупреждающий о том, что лифт, на котором из кухни поднимались всякие вещи, сейчас подойдет и привезет мне ужин на подносе. Но вместо ужина я увидела в лифте страшное, черное, гримасничавшее лицо.