Он поднялся.

— Решил рассказать тебе. Но ты никому об этом не говори. Я посоветовал Эмили поставить решетки на окна. Теперь, если у старика Джима есть алиби в отношении прошлой ночи, то все в порядке. Дело в том…

— Джордж, не думаешь ли ты, что это был Джим?

— Нет, не думаю. Но кому интересно, что я думаю? Кто-то там был, это точно. На одной из колонн крыльца видны царапины. Кроме того, он помял цветы. Ну ладно, нужно идти. Я пообещал Маргарет похоронить птичку Эмили.

— Птичку? — спросила я. — А разве она умерла?

— Умерла. У нее не было воды. Вода очень быстро испаряется в такую погоду. Маргарет попросила меня забрать ее вместе с клеткой, чтобы Эмили не нашла. Если кому-нибудь будет нужна эта клетка, а меня не будет здесь, знай, что я положу ее за старую бочку. Она стоит в углу в нашей конюшне. Не стоит, чтобы старушка Эмили расстраивалась, увидев клетку.

Он ушел в довольно веселом настроении, а я очень расстроилась. Меня мучили угрызения совести. Я долго сидела в гараже, горюя по маленькой желтенькой веселой птичке, умершей от жажды и голода. Там меня и застал Холмс.

Сначала он не увидел меня, войдя в гараж и насвистывая. Он прошел в угол и стал разбрасывать ногой небольшую кучку черного пепла. Растерев пепел по цементному полу, поднял глаза и увидел меня. Он очень удивился, но все же улыбнулся.

— Сжег вчера вечером письма. Никогда не держу дома такие вещи, которые впоследствии могут нанести вред. Это мое кредо, мисс. А ваша мама спустилась вниз на завтрак.

Я вышла из гаража в замешательстве. Одно мне было ясно: мистер Дин никогда не найдет странички, которые Холмс вырезал из книги. Мне казалось, что тайна убийства никогда не будет разгадана, потому что улики возникали и пропадали, а все усилия ни к чему не приводили. И как раз в то самое утро я нашла вторую перчатку. И нашла ее в том месте, которое несколько раз обыскивали вечером после убийства.

На первый взгляд могло показаться, что это воскресное утро в Полумесяце мало чем отличалось от бесконечного количества уже прошедших. Наша прислуга, как обычно, разделилась на две половины: одни ушли, а другие остались дома. Если слуг было трое, то один человек брал выходной, а двое других оставались, один из которых шел в церковь, а другой готовил обильный воскресный обед, который после легких ленчей на неделе приводил нас в состояние комы.

И жители Полумесяца не имели права поддаваться унынию. Они подчинялись, как говорила мама, воле Всевышнего, надевали траур и показывали всему миру, как тверды в своем служении Богу.

Служба начиналась в одиннадцать, и без пятнадцати одиннадцать на дороге выстраивались машины: закрытая машина Дэлтонов, наш лимузин, наемная машина Ланкастеров и автомобиль Джорджа с открытым кузовом и Лидией на заднем сиденье, где она глотала пыль на ветру. Эмили не появилась. Ее привели домой и уложили в постель, а наша горничная Мэри сообщила, что выглядит она, как призрак.

Я с интересом наблюдала за всем этим, поскольку не поехала с ними, сославшись на простуду, которая у меня действительно была. Я стояла на крыльце и махала рукой маме, наблюдая за другими машинами, в которых сидели люди в трауре, и спрашивая себя, есть ли среди них хоть один человек, который в это утро преклонит колени перед витражом церкви Святого Марка и попросит у Бога прощения и милосердия.

Утро было солнечное. Холода прошли, но в воздухе чувствовалась осень. На ничейной земле малыш, как бы понимая, что хозяева уехали, катал на веревочке красный вагончик. Я видела через полосу, разделяющую наши два имения, что окна в спальне миссис Ланкастер были открыты, как будто бы, проветрив комнату, можно избавиться от последних следов маленькой старушки, которая умерла в ней.

Кроме этих открытых окон и того, что они напоминали, Полумесяц вернулся к нормальной жизни. Толпы любопытных исчезли. Теперь они следили за развитием событий по газетам. Репортеры больше не пытались поймать нас, когда мы входили в дом или выходили из него. Даже охраны не было. Или полицейские отдыхали в воскресенье, или они решили, что искать здесь больше нечего. Но если фасад Полумесяца казался спокойным, этого нельзя было сказать о его задней части. Как только машины уехали, там началась бурная жизнь. Горничные пели и смеялись. Время от времени кто-то выходил из дома, чтобы поболтать на заднем крыльце дома Дэлтонов, где, как мне показалось, разливали чай и угощали пирогом. Первой на чай пришла Элен, горничная Ланкастеров. За ней отправилась наша Мэри, Энни была выходная. Вскоре появилась аскетическая фигура, одетая в черное. Это была Лиззи, горничная Тэлботов.

Меня все это заинтересовало. Я впервые видела, как общается наша прислуга, и внимательно смотрела на них из окна коридора второго этажа. О чем они беседовали, эти женщины, многие из которых жили с нами довольно долго? О чем думали? Что знали? Я была уверена, что знали они многое.

Что, например, знала Лиззи, прислуга Тэлботов, о странном поведении миссис Тэлбот с ее ключами? Что знал Джозеф, дворецкий Дэлтонов, о ночных поисках, предпринятых хозяевами несколько дней назад, или о ссоре, которая много лет назад произошла между ними?

Я думала обо всем этом, когда увидела мистера Дина, пересекавшего ничейную землю по дорожке. В своем черном костюме он вовсе не был похож на дворецкого, возвращающегося из церкви. Он посмотрел на крыльцо Дэлтонов и отвернулся. Потом подошел к нашему гаражу, который был не виден с крыльца, подергал дверь на лестницу, ведущую в квартиру Холмса, увидел, что она заперта, и, скрытый ото всех, кроме меня, кустами, вынул из кармана связку ключей и стал открывать ими дверь. Не прошло и минуты, как дверь открылась и он вошел в нее.