…Я как-то не знаю, с чего начинать.

Наверно я слишком часто ездил в Чечню, и просто забыл, на чем держится мир за ее границами. На лжи, на коварстве, на грязи…

Я всю жизнь говорил то, что думал, низость называл низостью, святость святостью, и не глядел на звезды, когда раздавал оценки. И это редко ставилось мне в упрек. Но с новым командиром не по доброму пересеклись наши пути. Он "участвовал" в первой чеченской и, вместо помощи и понимания, я в первый же день получил: "Думаешь, крутой, что там был?.." Мне, никогда не хваставшему своим прошлым, впервые в жизни предъявили за Чечню. И кто?! Такой же "участник", как я. Бывший боец ОМОНа. Обычный низменный карьерист Системы, трусливый руководитель, никогда не имевший мужества заступится за подчиненного, который попал в беду. Да, еще и сам гноящий каждого неугодного… И я со своей прямотой, со своей правдой, сделался лишним в ГУИНе. Именно в целом ГУИНе, не меньше, как он объяснил. Мне много раз предлагали найти себе место, другую колонию, уволиться на гражданку. Он, да последовавшие за ним шакалы, плясавшие под его дудку. Да, есть офицеры, а есть шакалы. И жизнь вечно подтверждает это деление. Потом у меня начали отнимать деньги, срезать зарплату, лишать премий, забывать табелировать дни…

В чем я был виноват? Всё, в чем после меня смогли обвинить, — это ношение автомата стволом вниз, пара публичных фраз насчет уставного приказа: "Родил идиот!", да то, что "не думаю жить по Уставу"… Смешно сказать, за что мне предъявляли!.. Да только не в этом я был виноват. Я не заключил союз с карьеристом, не молчал в тряпку, когда он врал нам, совершал подлости, не держал обещаний. Я был свободен от всего уставного маразма, и следовал закону минуты и ситуации. И не изменил отношения к людям. Заступался за своих часовых, в одном плугу пахал с ними контрольно-следовую полосу, ни на кого не написал рапорт, ни кого не оскорбил, не унизил. "Зарабатывал перед ними дешевый авторитет", — как это называлось у нового командира. — Разводил панибратство. Подрывал дисциплину. Разваливал караулы…" Я даже не обращал на это внимание, а когда понял, куда всё завело, было уже поздно. Я потерял свое имя. Про меня стали говорить то же самое в других службах нашей колонии. Люди, которые не знали меня, которые никогда не ходили со мной в караул. Эта ложь забиралась все выше, докатилась до Управления и целые полковники вызывали меня на ковер и ставили сроки уволиться.

Однажды я пришел в свой отдел, где когда-то служил участковым, и на просьбу рассказать о работе, решил как-то развеселить окружающих.

— Я самый безответственный, самый раздолбай-офицер… — специально улыбнулся я.

И в ответ мне тоже заулыбались. И сказали такое, отчего сделалось еще больнее, чем было.

— Ты врешь нам, Артур. Мы хорошо знаем тебя, и знаем в таких ситуациях, в каких им никогда не узнать… Ты — самый безответственный? Ты — раздолбай-офицер?.. Ты смеешься над нами, Артур!.. Расскажи лучше, сколько уже получил благодарностей.

Они не верили мне! Эти люди, которые никогда не ставили под сомнение мое имя, впервые не верили моим словам!..

А история заходила все дальше… Меня уже отстранили от должности, запретили пускать в караул. У меня отобрали оружие. Последний мой автомат забрали по справке психологов: ненормальный. Боялись, что я буду стрелять… Убогие знатоки человеческих душ! Жалкие подхалимы, с чужой указки слепившие приговор… Много важности тратить на вас патроны. Много чести для сволочи — носить в себе пулю.

Я уперся всеми рогами. Многих так вышибали передо мной, а сопротивлялся, как мог. И ничто не придавало мне такой силы, как то, что я был одинок. Потому что ни один человек не посмел сказать за меня даже слово. И все эти люди, которых я прежде считал за друзей, только опускали глаза, когда я просил помощи: "Мы говорили тебе, это Система… Ты нас не слушал… Ты, пойми правильно, у нас семьи, мы не можем тебя поддержать… Нам жаль…" Да, что было мне до их сострадания, если никто не шел помогать!.. А не можешь помочь — иди к черту со своей жалостью!

Кто-то подходил с восхищением:

— Побольше б таких, как ты! Весь бы ГУИН встряхнули!

— Нет, — припоминал я Шекспира. — Не надо ни одного. Чем меньше нас, тем больше будет славы!

И все же я не устоял. И все же оказался бессилен против низкого этого человека, на чьей стороне была власть. На чьей стороне выступили звезды гораздо шире трех мелких моих. Попробуй тут устоять, когда целых полгода каждый день подряд тебе твердят: "Увольняйся!", когда ты берешь в руки зарплату, а она меньше, чем получил рядовой, когда на тебя косятся другие начальники караулов, которые уже полгода несут твою вахту, когда ты живешь на работе в салоне машины, потому что нет тебе пути в караул, когда уже, исчерпав все возможности, тебе беспредельно ставят прогулы и ты не можешь за них оправдаться…. И наконец мне перестали платить. Словно такой, как я человек, никогда не работал в ГУИНе. И если сначала я как-то выкраивал на одноразовое дневное питание, то к концу месяца заходил на кухню только на третий день. Только после того, как пересиживал голодом двое суток подряд.

Да, всё было на самом деле, и все это видели, потому, как не в углу это происходило. И все только сидели по крайним хатам со своей жалостью.

Если бы не было на свете Чечни, я бы не удержался. Потому что только она научила меня стоять на ногах, когда уже нет надежды. Когда уже нету смысла. Стоять и сопротивляться. Это Чечня говорила мне: "Пусть отступают другие. Пусть не верят в себя. А ты стой. И даже не жди победы. Просто стой, пока не свалишься замертво".

Моя история зашла так далеко, что довела до Москвы. Потому что мне больше было некуда идти за подмогой. Да, и на кого еще можно было надеяться, кроме высшего руководства ГУИН? Кроме своих генералов.

И развязка потрясла меня самого. Мне протянули руку такие звезды, именами которых подписывались приказы целой Системы. Комиссия из Москвы ходила своими ногами по той тропе, где я носил автомат. Комиссия из Москвы сидела в тех кабинетах, где меня обвиняли в измене своему ремеслу. "Мы приехали помочь тебе", — говорили эти полковники и майоры, а я не верил, что нашел Справедливость.

Они приехали по письму, что в отчаянии написал я на своего командира, да стоявшего за ним полковника Управления. Вот малая доля того письма: