“Но у вас же серьезная лаборатория!”

“Потому и люди разные”.

“А некая Парвана…”

“Ладно, – кивнул я. – Некая Парвана, как вы ее называете, она человек тщательный и методичный. Она дистимична по сути. – Я не собирался расшифровывать им специальные термины, пусть сами поработают мозгами, в конце концов, их работа оплачивается нами, налогоплательщиками. – Постоянно пониженное настроение, грусть, замкнутость. Может, вы хотите узнать, почему в душе Парваны доминируют такие настроения?.. – Нет, этого они не хотели. – Учтите, – пояснил я, – конфликтность подобных людей обостряется в ситуациях, требующих немедленного разрешения”.

Они кивнули. Они это учтут.

“А некая Варвара Ильинична?”

Простая воспитанность подсказывала, что Варьку можно пропустить, но однояйцовые близнецы понятия не имели о воспитанности. Они путали воспитанность с напускной вежливостью.

“Варвара Ильинична… – Я посмотрел на Сланского, и академик отвел смущенные глаза в сторону. – Варвара Ильинична – тип циклоидный, часто переживающий смену настроений. Это эмотивный тип, скажем так, чувствительный и ранимый, глубоко переживающий малейшие неприятности”. Я хотел добавить, что в последнее время Варька, то есть Варвара Ильинична, ходит кислая, как независимый эксперт, но им сказанного оказалось вполне достаточно.

“А Михаил Иванович? – спросил левояйцовый. Он видел, как активно и добровольно я сотрудничаю с ними, и испытывали гордость за хорошо делаемую ими работу. – Как вы определите Михаила Ивановича?”

“Как тип исключительно педантичный”.

“А Анатолия Сергеевича как вы охарактеризуете?”

“Как исключительно прекрасного химика и спортсмена”.

“А Александра Тихоновича?

“Послушайте, – все-таки не выдержал я. – Может, вам сразу выложить на стол список книг, которые Александр Тихонович читает в нерабочее время, и список людей, с которыми он встречается? Хотите, я заодно охарактеризую и действительного члена Академии наук СССР академика Сланского, и его первого помощника доктора биологических наук Александра Александровича Холина?”

“Спасибо, ваш тип нам ясен, – нашелся левояйцовый. – Мы удовлетворены, Александр Александрович”.

Но я не сразу остановился. Я еще нес что-то о типах тревожных и экзальтированных, а потом перешел на тип комфортный. Старик кивал, он совсем успокоился. Он уже понял, что о нашей работе я не собираюсь сообщать ничего серьезного. Мы в те дни как раз подошли к результатам, пугающим Старика. Мы с блеском отработали методику тестирования и научились наконец снимать исключительно точные комплексные ритмодинамические характеристики. Думаю, наши гости знали о многом, о многом догадывались, но до главного, конечно, не дошли. И я, как Сусанин, старался как можно глубже завести их в лес психологических спекуляций. И завершил выступление проникновенным вопросом:

“Вы, наверное, хотите подключиться к финансированию наших работ?”

Наконец они улыбнулись. И правояйцовый подвел итог. “Мы проанализировали работу вашей лаборатории, Александр Александрович. Есть мнение, что уверенные выводы ваших сотрудников все-таки далеко не всегда уверены. Не так ли? И есть мнение, что методика некоторых ваших исследований все-таки нуждается в уточнениях…”

“К чему вы клоните?”

“К тому, что в связи с уходом уважаемого Романа Даниловича Сланского на заслуженный отдых, – услышав это, академик непонимающе развел руками, – ваша лаборатория будет передана в отдел социальных исследований Хабаровского института социальных проблем. Пожалуйста, подготовьте к передаче нашим специалистам все без исключения файлы, бумажные документы, чертежи, методику, аппаратуру. Хватит вам трех дней?”

Я мрачно покачал головой.

“Хорошо. Даем вам неделю”.

Я еще мрачнее кивнул. Старший закончил:

“Вот и хорошо. Мы знали, что поймем друг друга”.

Может, и правда знали. Только ведь в жизни все сложней.

На другой день президент Ельцин распустил российский парламент, а парламент в свою очередь с этим не согласился и уволил президента.

С этого и началось…”

2009 год

15 августа

Я пришел домой ночью. Точнее, под утро.

Дверь открыла Люся. Она была в халате, сонная, от нее хорошо пахло, но голос был злой: “Саша, где вы были?” Я, конечно, не ответил. Себе дороже. А когда она заявила, что обо всем расскажет маме, заявил: “Тогда и я ей расскажу”.

“Это еще о чем?”

“Ты с папой целуешься”.

“Вот дурачок! – Люсе тридцать пять. Последние восемь или девять лет она живет у нас в отдельной комнате с арочными окнами, такая вся преданная, что и папа и мама ей всегда верят.

“Иди в ванную, отлежись”.

“А ты посидишь со мной?”

“Ты давно не маленький. Иди!”

Я пошел. Начал раздеваться, и отражения в вертикальных зеркалах и на потолке ванной хитро подмигивали мне фонарем под левым глазом. Люся вошла все в том же халатике, не переодеваться же из-за меня, и примирительно спросила:

“Дрался?”

Я не ответил.

“Лезь в воду”.

Я послушно залез.

Люся присела на скамеечку.

Она так сидела у ванны, когда я маленьким был.

“С кем ты водишься? Тебе опять пьяный звонил”.