Я сделал вид, что ее предложение чертовски заманчиво и я обязательно об этом подумаю. Впрочем, я знал, что Драго мечтает о белой полярной сове, и, видимо, в голове Марты прочно укоренилась мысль, что сова — это благо для любого господина.

Замок графа находился в долине, возвышался готическими башнями, словно какая-то дикая сила сотни лет назад вырвала его из земли, подняла одним могучим движением из сна горных недр; я понял, что я влюблён в этот замок, в эти витражи, в эти грубые камни, отсвечивающие синим, в то, как пахнет в этой долине ветер, в то, как снег покоится на крышах. В странные танцы Марты (я так и представлял себе, как под Рождество, наряжая елку и поминая святого Николая, она, держа в одной руке конец гирлянды, а в другой — неизменную швабру, вышагивает танцевальные па, а Драго сидит в кресле и пялится на огонь), в светлые волосы, в загадки, в свою постель на чердаке одной из башен, в глупую идею купить белую полярную сову. Всё это было мне уже близким, как будто я это уже знал когда-то, как будто та моя жизнь, которую я забыл, вся состояла именно из этого замка, этого юноши и служанки.

Но я не страдал излишним сентиментализмом. Поэтому я просто отвернулся от замка и зашагал прочь.

Мне кажется, есть какая-то сила, которая наводит беду; ту самую беду, про которую мне все говорят, когда я прихожу в чей-либо дом. И мне всегда казалось, что либо ты находишься внутри этой силы, либо вовне, то есть либо ты являешь собой могущество, либо подчиняешься.

Я из первых.

Нет особой разницы, истребляешь ли ты зло или сеешь; если ты умеешь первое, то умеешь и второе, и наоборот. Главное — это есть ли в тебе самом та бездна, откуда приходит тьма, дающая тебе возможность делать подобное. Я не имею в виду, что если ты вампир, то ты способен изменить свою сущность; я имею в виду, что если ты способен убить вампира, по большому счету, ты ничем не лучше его. В конце концов, ты — это ещё большая тьма, чем он, если твоя тьма уничтожила его тьму.

К тому же, по мне, так убийство — очень интимная вещь. Точнее, при желании оно может стать таковым; когда ты убиваешь, ты создаешь между собой и жертвой странную связь. Своей крайней степенью насилия ты создаешь ситуацию, в которой ты — бог, а он — тварь, таким образом, это полное подавление его собой, что бы это ни значило; и разве это не есть личное дело? Очень личное, самое что ни на есть личное.

Впрочем, всё это лирические отступления и достаточно отвлеченные мысли. Несмотря на то, что я скучал о Драго, большая часть моего сознания была поглощена охотой; и, зачеркивая дни на календарике, я не ждал Рождества, я ждал победы и свободы.

Рождество у меня ассоциировалось с танцующей Мартой, то есть было совершенно немыслимо в тех условиях, в которых я находился; впрочем, иногда мне мерещился стук ее каблуков, монотонное напевание под нос; это напевание стояло у меня в ушах, как мантра, а еще голос Драго, который бормочет «е-два, е-четыре».

Через две недели я нашёл какое-то странное место. Это была достаточно просторная площадка, где снег был плотно утоптан, словно стадо белых медведей ходило здесь каждый день. Следы были действительно больше человеческих, к тому же, можно было разглядеть выемки от больших когтей. Неподалеку виднелся темный зев пещеры. Рядом с входом следов было гораздо больше, а потому я решил подготовиться получше: вернуться в сторожку, захватить все имеющееся оружие и затаиться.

Я лежал неподвижно, и холод снова сковывал мои руки, а еще мне казалось, что я вижу чуть лучше, чем обычно, как будто взгляд мой чудесным образом научился пронзать пространство.

Я лежал так час, второй, третий; ожидание среди бескрайнего холода — штука совершенно особенная, требующая большого умения, иначе уснешь да помрёшь; и я размеренно дышал, сжимал и разжимал пальцы ног, по очереди напрягал разные группы мышц, чтобы кровь не замедляла своего бега, и тело оставалось горячим.

Наверное, на пятый час я бы сдался и ушёл, но тут среди темноты (пока я ждал, уже свечерело) появились туманные образы.

У меня захватило дух.

Это были действительно странные, не понятные человеческому уму создания, совершенно чужие, совершенно далекие. Да, тело их было похоже на моё, но больше, внушительнее, почти как у медведей; у них были гривы, клыки и лапы, а прочее и впрямь было словно из снега. И глаза — их глаза поразили меня до глубины души, потому что они были столь пронзительного голубого оттенка, что я даже не знаю, с чем лучше его сравнить: с лазурным небом или со льдом. Словно в прозрачное горное озеро упала капля, и пока концентрическое круги еще не успели разойтись, кто-то изъял эту картину из мира и сжал до размеров радужки; это были совершенно осмысленные глаза мудрых существ.

Кроме того, хотя задние их конечности действительно напоминали медвежьи лапы, но руки! — их руки были вылеплены из снега. Идеально тонкие и красивые пальцы, словно не чувствуя холода, с кошачьей грацией и с медвежьей степенностью касались земли. У некоторых из них часть гривы (или просто очень пышных белых волос?) была заплетена в косу.

Когда они говорили между собой, так тихо, что я не мог расслышать ничего, кроме шелестящего шепота, подобного шуму ветра в ушах, который складывается в слова, — из их рта не вылетал пар.

Как будто они действительно были частью пейзажа, каким-то чудом ожившей и получившей способность двигаться. Как будто их создал из снега безумный скульптор, а безумный бог вдохнул жизнь в это творение.

Я решил пока ничего не предпринимать, выждать и понаблюдать за происходящим, хотя у меня уже отмерзли руки и ноги. На какое-то краткое мгновение мое сердце охватило сумасшедшее желание замерзнуть и — возможно! — тоже стать таким же, как они, столь же прекрасным, столь же холодным. Их глаза говорили о том, что они знают какие-то такие тайны снежных гор, которые ведомы лишь им и никому более; это они — душа и мысли этого места. И у них совсем другие заботы и другая печаль, легче, возвышенней, как пение птиц при наступлении холодов.