– Я во время бессонницы тоже всякой шехней страдаю, – сострила Феолески.

Боевые маги все без стеснительности, кто больше, кто меньше, робкие на этот факультет не идут. Когда выполняют какое-то задание, они абсолютно серьезно к нему относятся, само молчание и сосредоточенность, но в реальной жизни отрываются по полной. Я стояла рядом и с тоской ее разглядывала. Шхэн, кого только в демонологи не набирают! Я думала, будут участвовать только некроманты. Хотя да, эльф ведь тоже боевой маг… Как я прочитала, вызывать демона может любой, необязательно некромант, хотя в основном это темным магам поручают. Уж не знаю почему, может, заклинания у них особенные, может, из-за специфики их деятельности. Типа темное к темному.

Дверь закрылась. Феолески села, нагло развалившись, разглядывала меня, ковыряла стол, скрипела стулом, то и дело ухмылялась и, приложив палец к губам, с испуганным видом говорила:

– Тссс!..

Что странно, бесила она меня не очень, может, потому, что все это казалось фальшивой маской, а настоящей она была, когда с каким-то отчаянием раздумывала о своих делах в полумраке этого зала.

Феолески была такой же привлекательной для особей противоположного пола, как и я, так что даже хотелось в ней найти что-нибудь хорошее. Нет, любители специфики на нее, конечно, клюнут, но шансов на внимание эльфов и людских красавчиков никаких. С развитыми мускулами, более широкоплечая, да со спины она вообще за парня сойдет, но в остальном, самом важном, не очень-то щедро одаренная природой. Она была загорелой, лицо с веснушками, широкоскулое, упрямое. Ясные светло-серые глаза. Нет, пожалуй, она была даже красива, но слишком смахивала на парня. Но боевые магини как раз такими и должны быть. Те, одетые в одни ремешки девы с распущенными длинными волосами, которых печатали на обложках приключенческих книг, были такими же боевыми магами, как… Впрочем, они могли быть боевыми магами, но не очень долго, а потом моментально становились не очень живыми боевыми магами или уволенными, лишенными всех званий. Вся Академия видела, как их готовят. Во внутреннем дворе боевые часто тренировались в драке на разных видах оружия, на случай, если у них закончится резерв энергии в пылу схватки. Они бегали, отжимались, орали, дрались друг с другом, и так с утра до позднего вечера.

– Пол-утра жду, когда ты явиться соизволишь, – сердито сказала Риалис. – А теперь пошли!

– Куда…

– Не кудахтай! Пошли. – Она потянула меня за рукав в коридор. Силы ей было не занимать, если бы я осталась на месте, спорю, рукав бы уже весело болтался у нее в руках.

– У меня-то понятно. А тебе зачем? – спросила я ее в спину.

– Ну ты, летунчик, даешь! Не на все подземелья же мне мою жизненную историю орать! – Она заржала.

– И много нас?

– Вот сейчас Алли притащится, и поговорим обо всем, летунчик. И подсчетами займемся.

Она достала ключ, открыла тускло-зеленую дверь, покрытую облупившейся, местами вздутой пузырями краской. В подземельях всегда непроходящая сырость. Мы вошли, Феолески, заскрипев пружинами, устроилась на кровати. Я села рядом.

– И где это мы?

– Летунчик, ты меня просто убиваешь. А догадаться слабо? Щас и парни притащатся.

Никогда раньше не была в комнате Ильдара и сейчас оглядывалась с любопытством. Тщательно застеленная вытертым тускло-коричневым покрывалом кровать, скрипящая от каждого движения, стылый, покрытый облезлым ковром пол, с десяток учебников, сложенных друг на друге в углу. «Некромантия», «Зомби, призраки, гули, неупокоенные», «Темная магия, 4 курс», «Проклятия», «Неупокоенные духи и избавление от них», «Поднятие мертвого», «Темные течения силы» и еще зачем-то «Хиромантия». Пара ни разу не горевших черных свечей, высушенные отрезанные звериные лапки, какие-то черные бусы, ритуальный нож и прочая некромантская гадость горой на столе. Окон, понятное дело, не было, не землей же любоваться, их заменяли дешевые копии знаменитых картин: изображения великих битв, полунагих дев и почему-то одинокого изломанного цветка в вазе. Разряженные магические светильники едва разгоняли темноту, некромант то ли любил таинственный полумрак, то ли просто забыл восполнить запас энергии. По комнате вообще трудно что-то сказать о человеке, особенно о нем, все было чистое, аккуратное, почти безликое. Но казалось, его одиночество, как невидимый, постоянный попутчик, словно все время молчаливо заглядывает через плечо.

Для некромантов жилище – это неприкосновенное личное пространство, хотя немудрено – даже касание человека они воспринимают как нападение. Почти насилие над собой. По-моему, их никогда не обнимали в детстве. В общем, ничего особенного, от некроманта я ожидала большего: склянок с кровью, исписанных зловещими надписями стен. Его комната была даже меньше, чем у нас с Маарой. Небольшая, полутемная, почти кладовка. Я помню, как Леис, знакомая некромантка, как-то призналась, что только в темноте чувствует себя в безопасности. Свернуться клубочком вдалеке ото всех, не видишь ты, не видят тебя. Тьма и спокойное одиночество материнской утробы. Тогда я выслушала ее пьяную теорию про любовь некромантов к склепам и земле с интересом. Помню, мы были настолько нетрезвые, что я даже не испугалась, когда обнаружила, что по комнате плавает последствие чьего-то идиотского эксперимента по вызову духов. Если честно, вначале я просто решила, что допилась.

– Ну? Может, объяснишь?

– Разбежалась, летунчик! Алли вернется и расскажет.

– Алли?

– Эльф. – Она уселась обратно на стул, мечтательно вздохнула: – Учусь я с ним. А ведь какой красавчик. – Еще одна жертва ушастых, а ведь по ней и не скажешь. Куда катится этот мир. Комплименты эльфы собирали с небрежностью, как древние жрецы собирали золотой дождь, льющийся с неба, может, даже позевывая от скуки. – Скажешь, не нравится?

– Не люблю эльфов.

– Да кто их любит? – отмахнулась Феолески и подмигнула: – Но красавчик, согласись.

Я неопределенно дернула плечом. Тема красоты эльфов всегда меня мало занимала, точнее, бесила. Кто они такие и что такого сделали, чтобы я тратила свое время, обсуждая их? Но похоже, пока не сознаюсь в своей тайной страсти, она не отцепится. Расспрашивая об эльфе, боевая магичка все время как-то странно на меня косилась, словно пыталась отследить малейшую реакцию на слова. Или мне просто кажется… или она боится, что я окажусь одной из тех ненормальных, ночующих под комнатами ушастых и пускающих слезы восхищения на поднятый с пола выпавший волос из их перворожденной башки.

– Да ладно тебе. По эльфам все сохнут.

– Да кому он нужен?

– Всему женскому населению Академии и части мужского, – похабно гоготнула она.

– Ну да, эльфам стоило бы ходить с совком, заметать осколки разбитых сердец. Но, по-моему, эльфы некрасивы. Разрез глаз странный, морды узкие, угловатые… – Феолески искренне хохотала, а я неожиданно для себя продолжала высказывать наболевшее: – Волосы длиннее, чем у девчонок, одну пуговицу расстегивают с таким видом, будто всю одежду снимают. Себя считают гораздо красивее, чем другие. Дай им волю, и с зеркалом бы целовались. Ну как в том анекдоте: почему у эльфов голос такой странный, – так всю ночь с зеркалом целовались, язык распух. Это просто людская традиция считать их красивыми, на самом деле если б не знали, что они эльфы, то считали бы их довольно страшными, костлявыми…