— Вот это по мне, — одобрительно промолвила она. — Так-то душевнее, дочки. Все в струночку, одна к одной.

— Жарко, — пожаловалась Иришка, — работенка та еще!

— Работенка та, — согласилась тетя Паша. — Да нынче и дождя вдосыт, и тепла. Вот и сорняки, черт нагнал их… Ну, девушки, все. На сегодня кончаем, обедать и — отдыхать!

— Ура-а! — заголосили девчонки.

— А то и впрямь жарко, не сморило бы кого. Да смотрите у меня, после обеда отдыхать чтоб! Всем!

Тетя Паша отряхнула передник, приосанилась.

— А теперь — песню! Чтобы полегчало. В наших краях так говорят: «Громче поешь — спине легче». Давай, Ирина, заводи.

Запели было «Подмосковные вечера», да скоро хор разладился. Угасла песня. Побрели молча.

— Теть Паш, — неожиданно проговорила Ксана, — а почему это так, дождя много, солнца много, а растет так здорово один сорняк? Ведь тогда и капуста расти должна? Раз и солнце и дождь? Должна ведь, а?

— Ну, должна, — согласилась бригадирша.

— А что же тогда капуста? Листики маленькие, хилые, смотреть не на что.

— Она еще вымахает, капуста-то, — хмуро возразила тетя Паша.

— Отчего же не вымахала? — не отставала Ксана.

— А так. — Бригадирша усмехнулась. — Не вымахала, и все тут. Поди поспорь с ней.

— С агротехникой плохо, что ли?

— Эк куда махнула. Агротехника! — Тут тетя Паша, кажется, даже рассердилась на любопытных и дошлых девчонок. — Агротехника, слово-то знаете! А зато не знаете, в жизни-то как.

— А как?

— Как, как. Что быстрее растет, хорошее или плохое? Вот вам загадка.

— Плохое, конечно, — мрачно согласилась Люба.

— То-то и оно. Хорошее-то и сеем и поливаем. Уж растим-растим, всей артелью стараемся. Росточки-то когда еще пойдут, и то, глядишь, где росточек, а где и плешь. А уж сорняки-то, плохое-то! Лес дремучий, право, лес дремучий. А вы захотели, чтобы сорняк слабенький. Эх, вы!

Девочки засмеялись.

— Философ наша Прасковья Семеновна!

— Это что-то новое. Новое в капустоведении!

— А сорняки почем знают, что они — сорняки?

— А знали бы, так потише бы росли?

— Со стыда бы подохли!

С шумом и хохотом протискались в столовую. Там уже набралось порядочно народу: трактористы, шоферы, за столом у самых дверей примостилось несколько женщин. Расстелили на столе чистые тряпицы, на них — хлеб, лук зеленый, бутыль молока. Низко нагнувшись над тарелками, хлебали суп, чинно помалкивали. Тетя Паша мигом отыскала подходящий стол. Самый длинный и поближе к окошечку, откуда пищу выдают.

— Эй, Гордеич, и ты, Митяй, переселяйтесь, — скомандовала тетя Паша. — Не видите, смена пришла. Помощницы мои золотые…

— А мы что, мешаем? Мы ничего. — Рябой Гордеич миролюбиво подвинулся на самый край скамьи.

— Не-не. Сказано, переселяйтесь. Вон к Николаю. Николай расселся, барин будто. Вон и пивка раздобыл, ишь прыткий! Нам и без вас поместиться бы впору. Бригада!

— Да мы ничего вроде…

— Бригаду приветствуем!

Пришлось пастуху Гордеичу вместе с Митяем перейти за другой стол.

— Ну, девки, вытирайте столешницу. Чего ждать. — Тетя Паша подошла к окошку, крикнула: — Эй, Сысоев! Подавай. Значит, семнадцать обедиков, я восемнадцатая!

Она заглянула внутрь.

— Чего сегодня? Трикаш или тригуляш?

По столовой пробежал смешок… Дело в том, что меню в столовой не отличалось разнообразием. На второе повар готовил всего два блюда: или кашу или гуляш. Чаще все-таки кашу перловую. Третьего блюда не полагалось. Но посетители, в общем-то, не жаловались. Народ простой, да и на работе в поле умаешься, не до того. Лишь бы горячее.

В окошке замаячила круглоголовая, короткорукая фигура повара. Сысоев выбросил на прилавок три тарелки с кашей.

— Три-каш! — возвестил он. — Кому?

Подошел парень, свалил все три каши на одну тарелку, понес.

— Куча мала! — пробасил парень.

Повар бухнул на прилавок еще четыре тарелки.

— Четырь-каш! Забирай!

Утирая рот платочком, подошла женщина, забрала каши.

— Э-эх, ты! — Прасковья Семеновна укоризненно покачала головой. — Трикаш, двакаш… — Сысоев ты, Сысоев, смысла нет в тебе. С такой работы кашей сыт не будешь. Доходит до тебя или нет? Ужо вот директор-то приедет, поговорю с ним. Ей-богу, поговорю…