Ксана вздохнула, уселась поудобнее… Вспомнилось, заспорили как-то с родителями. Она тогда еще в пятом училась. В тот год все девчонки увлекались фигурным катанием, и она тоже. Расхвасталась перед отцом: «Раз я желаю очень сильно стать фигуристкой, значит, это обязательно сбудется». Отец только усмехнулся на эти слова, а мама начала доказывать, что «сильно пожелать чего-нибудь» — это значит трудиться, много и неустанно трудиться. Тогда, возможно, и получится результат. Привела примеры из собственной жизни. Как терпеливо училась вязать, и потом — как им с отцом удалось добиться отдельной двухкомнатной квартиры. «Скучища какая! Подумаешь, квартира. И вообще это не шутка — корпеть над чем-нибудь целые годы. Сейчас время другое. Сейчас все в темпе… Фактор времени, вот чего не понимают старшие. Натиск, победа, успех. А иначе как же? Иначе и жизнь попусту пройдет. Пока кропотливо добиваешься. Факт!..» Ксана, забывшись, заболтала ногами, пятками забухала в забор.

— Спятила? — донеслось снизу.

Торопливо поджала ноги. «Да, сейчас вон первоклассники алгебраические уравнения решают, Алик Розанов из 8«А» — минителевизор смастерил, сейчас в четырнадцать да в пятнадцать лет чемпионами мира становятся. Да. В разных видах спорта. Вот это жизнь! А то корпеть, долгие годы гнуться над чем-нибудь… Нет, это уж пускай кто-нибудь другой. На здоровье».

— Ну, что там? — прошептал Вандышев.

— Ничего.

— Не спи!

Подул ровный, свежий ветер, край неба очистился, и показались звезды. Уже можно было разглядеть кое-что по ту сторону забора. Двор широкий, утоптанный, тропка светлая от калитки до самого крыльца, в стороне — груда фанерных ящиков. И только. «Собаки, кажется, нет, — решила Ксана. — Это хорошо…»

Стало прохладно. Она поежилась, застегнула верхнюю пуговицу куртки. «Интересно, сколько еще придется тут высиживать зря? Холодно. Сидеть жестко». Ксана пошевелилась, стараясь устроиться поудобнее.

— Замри! — сердито шепнул снизу Вандышев.

«Хорошо ему, разлегся в траве, будто на диване. А тут обе ноги затекли… Ничего, интересно все-таки, чем все это кончится? Придется уж потерпеть. А девчонки снят себе, даже вообразить не могут, где она теперь. То-то порасскажет!..» Ей представились вытянутые от удивления лица Иришки и Любы, потом — интересный разговор, когда завершится все это приключение. Подруги просто умрут от зависти.

Внезапно вспыхнул неяркий свет. Засветилось окошко у самого крыльца. Небольшое такое, зарешеченное… Ксана даже подскочила на своем месте, свесилась вниз, в темноту, зашептала:

— Эй, где ты там… Свет зажгли в крайнем окошке, свет!

Щелчок. И едва слышное:

— Внимание. Говорит второй. Там включили свет. Приготовиться… Повторяю: приготовиться.

Ксана вцепилась руками в шершавые доски забора, вглядывалась изо всех сил.

В окне за серой занавеской мелькала чья-то широкая тень, кто-то там, в комнате, ходил. Потом скрипнула дверь, дверной проем тускло осветился. От волнения Ксана едва не свалилась с забора.

— Вышел кто-то, — зашептала она, — эй, приготовься, идут…

Но тот, на крыльце, вроде не торопился. Постоял-постоял, да и ушел к себе, и дверь плотно притворил. Загремел пасов. Скоро зарешеченное окошко погасло.

— Как? — шепнул Вандышев.

— Ушел в дом, заперся. Свет погасил…

Настала тишина. И это было долго: отсыревшие доски забора, звон кузнечиков в поле, жесткая, неудобная перекладина. А за забором смутная тройка до калитки и чернота. Больше ничего.

Звезды плыли высоко над крышами, потом из-за белесого рваного края тучи выполз желтый, скособоченный какой-то месяц. Плавное, незаметное движение всей этой системы миров почему-то навевало неудержимый сон. «Растянуться бы сейчас, — мечтала Ксана, — да укрыться потеплее». Где-то совсем близко захлопал крыльями, заорал петух… «Смотря в оба», — одернула себя Ксана. И она старательно смотрела. Двор просматривался теперь совсем хороню, каждый камешек виден — уже начало светать.

За домом на дороге протарахтела телега, видно, конюх Алексеич за водой поехал. В чьем-то хлеву густо мыкнула корова. Взревел мотоциклетный мотор.

— Все, — сказал Вандышев. — На сегодня проехало. Слезай.

И тихо, в рацию:

— Отбой. Второй говорит. Отбой. Расходись по домам.

Ксана рывком спрыгнула с забора и тут же свалилась — ноги затекли.

— Сильна. — Вандышев усмехнулся, протянул ей руку. — Уснула, что ли?

— Ой, нога занемела, — Ксана согнулась, терла коленку, — ой, щекотно!

— Попрыгай на одной ножке, — посоветовал Вандышев, — кровообращение быстро восстановится. Ну, ладно. Пошли.

Он легко зашагал вдоль забора, Ксана — на одной ножке — за ним. Огородами пробирались к озеру, потом — мимо амбаров и бань — добежали до усадьбы Прасковьи Семеновны, где жили девчата. Вон и сарай. Еще издали потянуло запахом свежего сена.

— Ну, беги, — сказал Вандышев. — Да смотри, никому ни слова…

В хлеву медлительно заскрипела дверь, должно быть, тетя Паша доить пошла.

— Скорее, — поторопил Вандышев, — беги! Помни, сбор в 22 ноль-ноль. Внизу, у озера… — Чуть помедлил, похлопал Ксану по плечу, — Вообще-то ты молодец!

Он повернулся и не спеша побежал по троне. Все-таки Ксана успела его разглядеть. Оказывается, это совсем не тот парень, что отплясывал с гитарой, и не тот, который вещи девчачьи тащил. Вообще это совсем незнакомый парень. Ксана еще ни разу его не видела. Других студентов встречала и на улице, и па работе, а этот раньше ей как-то не попадался. Долговязый, и волосы светлые да длинные, лицо длинное, серые длинные глаза. Серьезный такой. Наверное, дружинник. Все знали, что у студентов есть дружина охраны общественного порядка. Вандышев, конечно, оттуда.