— Как… — Элис запнулась, — Как это было?

— Я помню легкое прикосновение воздуха к плечам, мерцание свечей, прекрасные голоса, льющиеся в темноте. Слова словно сами стекали с ее губ. Элэйс стояла перед алтарем, и рядом с ней Ариф.

— Ведь должен был быть кто-то еще?

— Были, но… странно, я почти не помню. Я видел только Элэйс. Ее сосредоточенное лицо, тонкую морщинку между бровей. Волосы волной падали ей на плечи. В какой-то миг в глазах вспыхнул свет. Она подала мне чашу, и я выпил.

Веки у него трепетали, как крылья мотылька, часто-часто открываясь и закрываясь.

— Если жизнь была так тяжела, почему ты нес эту ношу без нее?

— Perqu'e? — с удивлением переспросил он. — Почему? Потому что этого хотела Элэйс. Я должен был жить, чтобы рассказать, что сталось с народом этой земли среди этих гор и равнин. Должен был позаботиться, чтобы история не умерла. Таково назначение Грааля. Помочь тем, кто несет свидетельство. История пишется победителями, лжецами, теми, кто оказался сильнее и беспощаднее. Истину чаще находят в молчании, в тишине.

Элис кивнула.

— Ты сделал это, Сажье. Тебе удалось.

— Гильом де Тудела написал фальшивую летопись войны против нас на французском. Назвал: «La Chanson de la Croisade». После его смерти безымянный поэт, сочувствовавший Лангедоку, дополнил ее. «La Canso». Наша история.

Элис невольно улыбнулась.

— Los mots, vivents, — шептал он. — Слова живут. Так начиналось. Я поклялся Элэйс, что буду говорить правду, писать правду, чтобы будущие поколения знали об ужасах, вершившихся на земле их именем. Чтобы память осталась.

Элис кивнула.

— Ариф понимал. Он до меня шел той же одинокой дорогой. Исходил полмира и повидал, как извращают слово, нарушают слово и обращают его в ложь. Он тоже был свидетелем. — Сажье перевел дыхание. — Он ненадолго пережил Элэйс, но ему тогда было больше восьмисот лет. Он умер здесь, в Лос Серес, и мы с Бертраной были рядом с ним.

— Но где же ты жил все эти годы? Как ты жил?

— Я смотрел, как зелень весны сменяется золотом лета, и осенняя медь уступает зимней белизне, и ждал, пока наступит темнота. Снова и снова я спрашивал себя: зачем? Если бы я знал, если бы я знал заранее, каково жить в таком одиночестве, оставаясь единственным свидетелем бесконечного круговорота рождений, жизней и смертей, — как бы я поступил? Я пережил эту долгую жизнь с пустотой в сердце — с пустотой, которая все эти годы ширилась и ширилась и уже не умещается во мне.

— Она любила тебя, Сажье, — тихо повторила Элис. — По-иному, чем ты ее любил, но глубоко и верно.

На его лице отразился покой:

— Es vertat.Теперь я это знаю.

Он закашлялся, и кровавые пузырьки показались в углах губ. Элис вытерла их краем одежды.

Он сделал усилие, чтобы приподняться.

— Я все записал для тебя, Элис. Мое последнее свидетельство. Оно ждет тебя в Лос Серес. В доме Элэйс, где мы жили, и который я теперь оставляю тебе.

Вдали послышался звук сирены, прорезавшей тишь горной ночи.

— Они подъезжают, — сказала она, сдерживая слезы. — Я же говорила, что приедут. Останься со мной. Пожалуйста, не сдавайся.

Сажье покачал головой.

— Конец. Мой путь окончен. Твой только начинается.

Элис смахнула у него со лба белую прядь.

— Я не она, — тихо сказала она. — Не Элэйс.

Он тихо вздохнул.

— Я знаю. Но она живет в тебе… и ты в ней.

Он смолк. Элис видела, как больно ему говорить.

— Жаль, что у нас было так мало времени, Элис. Но повстречать тебя, разделить с тобой эти несколько часов — это больше, чем я надеялся.

Сажье замолчал. Последние краски ушли с его лица, с рук, не оставив ничего.

Молитва, звучавшая очень давно, пришла ей на ум.

— Payre Sant, Dieu dreyturier de banz speritz… — Знакомые когда-то слова легко сходили с губ. — Святой Отец, законный Господь добрых душ, даруй нам познать, что Ты знаешь, и любить, что Ты любишь…

Глотая слезы, Элис обнимала его, слыша, как дыхание становится все тише и легче. И наконец прекратилось совсем.

Восемь часов вечера. Прошел еще один чудный летний день.

Элис подходит к широкому окну и отдергивает шторы, впуская внутрь оранжевые косые лучи. Легкий ветерок гладит ее голые руки. Кожа у нее цвета лесного ореха, волосы заплетены в косу.

Солнце стоит совсем низко — ровный оранжевый круг в бело-розовом небе. Ближние пики гор Сабарте отбрасывают огромные черные тени — словно кто-то разбросал просушить большие куски черной ткани. Из окна ей видено озеро Семи Братьев и за ним — пик Сент-Бартелеме.