– Да, было. И именно недозволенное. И отвечу вам прямо - как вы правильно поняли - именно этот человек нас интересует.

"Косме Райето в роли поставщика медицинского оборудования, - подумал Степан Кириллович.
– Уж лучше прямо бы выступал в роли хирурга. В этом у него хоть был опыт".

– Расскажите, кстати, как он сейчас выглядит?
– спросил Коваль у Волынского.

– Ну как?.. Это уже пожилой человек, с одышкой, плотный, с редкими седыми волосами, которые он зачесывает вбок, чтобы, вероятно, прикрыть плешь, как это иногда делают.

Ковалю очень хотелось спросить, носит ли он кольцо с печаткой. Он хорошо запомнил эту печатку на руке у Косме Райето. Но он сдержался.

– Он с вами разговаривал по-русски?

– Нет, по-французски.

– Вы владеете французским?

– Да, и очень неплохо.

– Ну и что ж, этот Дзаванти - состоятельный человек?

– Да. И из тех, что стремятся подчеркнуть свое богатство костюмом от очень дорогого портного, дорогой обувью, в галстуке у него булавка с крупной жемчужиной, на пальце кольцо с солитером...

"Значит, он сменил печатку на бриллиант", - подумал Коваль.

– Почему же вы согласились взять у него эту посылку?

– Я не видел в этом ничего предосудительного. Мне мои знакомые иностранные деятели медицины тоже иногда присылают посылки, свои научные труды, альбомы с фотографиями и даже некоторые инструменты.

– Часто вы встречались с этим Дзаванти?

– Нет. Три или четыре раза.

– Чем же он вас так привлек, что вы согласились передать его посылку?

– Он довольно влиятельное лицо. И очень интересуется состоянием советской медицины. А от него зависит в какой-то степени реклама, а следовательно, и популяризация достижений советской хирургии.

– Достижений хирургии или ваших личных достижений?

– Я не понимаю вашего вопроса.

– А что же тут непонятного? Если в иностранной печати популяризируются, как вы говорите, ваши операции, следовательно, создают славу и вам.

– Меня в этом случае интересовал не мой личный успех, а успех нашей медицины, - зло сказал Волынский.
– За свои поступки я готов отвечать. Но злого умысла мне приписать не удастся. Теперь другие времена.

– Да, это вы верно заметили: сейчас другие времена... А с Ноздриным Гаврилой Ивановичем вы встречались?

– Да, встречался. Но не на конференции. Он пришел ко мне в гостиницу в Лондоне, когда я ездил туда просто в туристскую поездку. Каким-то образом он узнал, что я женат на дочери его брата.

– Он вас просил что-нибудь передать Николаю Ивановичу Ноздрину?

– Да, он говорил, что слышал о несчастьях брата. И просил передать предложение приехать в Англию, где он сможет и остаться. Если же он этого не захочет или не сможет, то пусть посылает свои работы - они немедленно будут опубликованы в лучших английских журналах.

Волынский вынул из верхнего кармашка пиджака носовой платок и вытер руки.

– И вы передали это предложение?

– Нет. Вы, простите, за кого меня принимаете? Я сказал, что не желаю продолжать этот разговор, так как считаю это недостойным советского человека.

– Как же воспринял это брат профессора Ноздрина?

– Он попросил меня передать заранее приготовленное письмо. А когда я отказался и от этого, он, не прощаясь, ушел. Больше я его не видел.

– А никаких посылок профессору Ноздрину он не просил вас передать?

– Нет.

– А людей, которым вы привезли посылку от Дзаванти, вы знаете?

– Нет, не имею представления... Это врач-стоматолог, какой-то дальний родственник Дзаванти.

Степан Кириллович еще долго задавал вопросы, делал заметки на листах бумаги, возвращался к тому, о чем уже спрашивал, каждый раз не забывая извиниться за свою рассеянность; постепенно и рассчитанно он добился того, что Волынский окончательно вышел из себя, а в конце простовато сказал:

– Мне очень неприятно читать вам лекции о бдительности. Но, скажем прямо, вы едва не стали пособником врага. Во-первых, передав эту самую посылку от Дзаванти, а во-вторых, умолчав о переговорах, какие вел с вами Гаврила Иванович Ноздрин. Я очень советую вам при следующих поездках быть как можно осторожнее... А сейчас прошу извинить за беспокойство. Ну и, как вы сами понимаете, если возникнут еще какие-то вопросы, придется вас еще раз потревожить. Уж такая у нас неприятная служба. До свидания.

Степан Кириллович передвинул бесшумный рычажок, выключающий магнитофон, - он находился у него под крышкой стола, а затем, проводив Волынского к двери, вернулся к круглому столику и отпил из наполовину налитого бокала несколько глотков "Гурджаани".

Он думал о том, что человек может научиться всему, но никогда не научится отличать правду от лжи. Долгие годы его работа состояла в том, что он принимал за ложь все, что говорили люди, сидевшие по другую сторону стола, а потом факт за фактом выискивал в их словах правду. Ну что ж, нередко оказывалось так, даже, пожалуй, чаще всего оказывалось так, что каждое их слово было правдой.