Когда дивизион возвратился в тыл, Шарипов был арестован и предан суду военного трибунала.

Разбирательство было недолгим. Все было ясно. Его приговорили к расстрелу. За преступное нарушение приказа, в результате чего в руки противника могли попасть реактивные установки, снаряды или люди, обслуживающие гвардейские минометы.

Случилось так, что обо всем этом узнал приехавший в штаб армии корреспондент газеты "Красная звезда", писатель Евгений Петров. Приговор трибунала в отношении Шарипова показался ему несправедливым. Он связался со своей газетой, но редакция предупредила его, что такое выступление она опубликовать не сможет. И тогда Петров послал телеграмму Верховному главнокомандующему - Сталину.

По указанию Сталина Шарипову было присвоено звание Героя Советского Союза. В инструкцию о действиях гвардейских минометов были внесены изменения. Генерал Черняховский, который вызвал к себе Шарипова, взволнованно и увлеченно говорил ему, что сам присутствовал, когда на заседании Военного Совета Сталин вспомнил о Шарипове. Сталин сказал, что необходимо не осуждать, а всячески поддерживать таких людей, как Шарипов, поддерживать людей, которые ищут новых тактических приемов, проявляют инициативу.

– Чтобы победить, - сказал Сталин, - мы должны максимально использовать все наши средства. Уставами и инструкциями не предусмотреть всего, что может случиться в бою. Они должны изменяться по мере накопления военного опыта. Вы понимаете, сколько солдатских жизней спас этот Шарипов своей неожиданной атакой? А мы осудили этого человека. На смерть. Этим самым мы связали инициативу и у других. Нельзя рабски подчиняться авторитету устава, его букве, а не духу.

– За Родину, за Сталина!
– сорвавшимся хриплым голосом кричал Шарипов, командуя огнем своих гвардейских минометов.

"Сталин" - было первое слово, которое он произнес, когда пришел в сознание после ранения.

– За Сталина!
– поднял он первый тост в День Победы.

И вот со дня смерти Сталина - как он плакал в тот день, как не мог примириться с тем, что не имеет возможности поехать в Москву на похороны, - с этого дня прошло восемь лет. И он молчит, когда о Сталине говорят с кривой презрительной ухмылочкой и сравнивают его с каким-то Бабеком.

В чем же дело?

"Дело в том, - думал Шарипов, - что прошло восемь лет. Восемь лет, за которые мы много узнали, многое поняли и многому научились".

Он вспомнил, как рассказывал Николай Иванович о своей первой встрече со следователем - молодым, исключительно интеллигентного вида человеком в пенсне.

– Павлов, - сказал Николай Иванович, - я был с ним знаком - сошел бы с ума, повесился бы на первом же дереве, если бы узнал, каким образом защищают его учение.

– Разрешите это занести в протокол?
– вежливо спросил следователь.

– Заносите.

– И вы его подпишите?

– Подпишу.

– Вы не знаете, чем шутите, - сказал следователь, подавая Николаю Ивановичу протокол, куда он быстро успел записать эти слова.

– А я и не шучу, товарищ следователь, - заметил Николай Иванович, ставя свою подпись.

– Шутите, - улыбнулся следователь.
– Называя меня товарищем. Я вам не товарищ, а гражданин следователь. Но это не самая смешная шутка. Самая смешная в том, что вы сейчас сами подтвердили свое намерение подорвать основы социалистического государства.

– Вы мне действительно не товарищ, - сказал Николай Иванович.
– Ни вы, ни ваши начальники - можете это тоже занести в протокол. И вы и они плохо думаете о нашем государстве, если считаете, что его основы так легко подорвать. Нет, у нас действительно самый прочный и самый перспективный строй, если его не могут поколебать даже такие люди, как вы. Я до сих пор был беспартийным. Но когда меня освободят, - а меня еще освободят, - я вступлю в партию. Потому что будущее за этим строем.

– И вы вступили?
– спросил Шарипов.

– Да, вступил.

Г л а в а д е в я т а я, в которой заходящее солнце

бросает свои прощальные лучи

Насчет личной осведомленности

автора этих заметок читатель может

быть покоен.

Записки герцога С е н-С и м о н а

Грише очень хотелось отправиться в космос. Но это вовсе не значило, что ему не нравилась жизнь здесь, на Земле. Нет, наоборот, он находил ее замечательной.

Правда, имелись отдельные недостатки, или, как говорил старший лейтенант Федоров, руководивший у них строевой подготовкой, недоработки. В частности, в Африке. Грише не нравилось, что империалисты протянули туда свою руку и не дают расправиться плечам угнетаемых колонизаторами африканских народов.

Не нравилось Грише и то, что, как об этом правильно писала "Комсомольская правда", разлагающееся искусство Запада оказывает тлетворное влияние на отдельных несознательных советских людей. Гриша имел в виду неприличный, по его мнению, танец рок-н-ролл, которым, как это выяснилось на заседании комсомольского бюро, увлекался даже один из комсомольцев, солдат их подразделения, а также абстракционистские картины, фотографии с которых публиковали журналы "Огонек" и "Крокодил".

Но в остальном все было очень хорошо. А если говорить лично о нем, о Грише Кинько, то можно даже сказать - замечательно. За отличное несение службы и бдительность, в результате которой была выявлена незарегистрированная радиостанция, старший сержант Кинько получил благодарность командования и внеочередное увольнение в город.