Он все еще стоял вплотную, как футбольный судья стоит

перед провинившимся игроком в раздумьи, каким образом наказать

его: желтой карточкой - полегче - или красной - на всю катушку.

– Это все из-за Миуса, - усилием удерживая внутри себя

воспоминание, сказал Тулаев.
– Помните, его треугольник на стене?

– Ну и что?

– Это не просто треугольник. Это рубка подводной лодки...

– Я никогда не видел треугольных рубок.

– Но она же... Она же не совсем у него треугольная! Верха-то нет.

– Все равно не похоже. Да и то... Резкие углы у рубки дизельной лодки. У атомных - скругленный контур, - упрямо смотрел в глаза Межинский.

– А точки?
– с прежней начальственностью спросил он.

– Нужно подумать.

– Не напрягайся, - остановил его Межинский.
– Перед самой смертью Егор Куфяков отправил брату письмо. Последнее письмо.

После его получения Миус изменил рисунок на стене.

Межинский вернулся к столу, выдвинул ящик и торжественно достал из него фотографию. Блеснул цветной глянец. Блеснул острием ножа.

– Снимок сделан сегодня утром. В камере Миуса.

– Их выводили на прогулку?

– У смертников нет прогулок. Раз в месяц их выводят на помывку. Сегодня по моей просьбе их мыли на неделю раньше. Зато мы знаем, что на левой стороне треугольника... вот тут, - повернув снимок на столе, показал ногтем Межинский, - стало после получения письма на одну точку больше. А вот тут, внутри треугольника, у его основания, появился крестик...

Тулаев склонился над цветной фотографией, сумевшей точно передать черно-зеленую плесень на стене над треугольником, разглядел крестик и виновато произнес:

– Виктор Иванович, если бы не Марфино, я бы уже вчера в Бутырку съездил... Вы же знаете...

– Знаю. Потому и не упрекаю.

Межинский достал из ящика папку, полистал ее разнокалиберные и разноцветные страницы, сжатые скоросшивателем, нашел нужное и озвучил его:

– Вот... В последнем письме Егор Куфяков сообщил брату: "Сильно у меня нос заболел. Так заболел, что хуже уже нельзя." Во-первых, это ложь. По уверениям жены и друзей по работе, никаких жалоб на свой нос Куфяков не излагал. А во-вторых...

– Носач!
– вспомнил фамилию убитого покупателя "Ческой

збройовки" Тулаев.
– Того... ну, в переулке... звали Носач!.. И нос у него действительно был очень длинным...

– Да, Носач, - хмуро согласился Межинский.
– По последним данным, гомосексуалист и друг Миуса по последней отсидке. Впрочем, друг относительный... Скорее, любовник. Все-таки по воровской иерархии они стояли на разных ступенях.

– Если я не ошибаюсь... если не ошибаюсь, - поерзал на стуле Тулаев. То, скорее всего, этот... как его...

– Носач, - вяло подсказал Межинский.

– Да-да, Носач!.. Он - один из трех налетчиков. Цыпленок... ну, который огромных размеров... отпадает. Наждака признала американка. Второй - Носач. Третья...
– и осекся.

– Вот эта третья и есть самый интересный экземпляр во всей компании. В квартире, из которой она спешно бежала, в платяном шкафу, под бельем, оперативники обнаружили фото. Красивое такое фото: море, пляж, девушка и... Миус...

У Тулаева потемнело в глазах. Если бы он тогда, при первом визите в ее квартиру, разглядел фотографию в серванте. Если бы он смог перевернуть портрет, лежащий на тумбочке. Сто из ста, что это был портрет Миуса. Огромного, грубого, мощного Миуса. Вот чью силу и чью грубость любила Лариса. Вот с кем сравнивала его, Тулаева...

– Ты что, не слышишь?
– откуда-то из-за тьмы донесся голос.

– Что?!
– вскинулся Тулаев.

– Я говорю, ты в камере у Миуса ее фотографии не видел?
– повторно спросил Межинский.

– Я не был в камере. В камеру к имээновцам меня не допустили...

– К кому?
– не понял Межинский.

– К имээновцам... Ну, к смертникам.

– А-а, да, точно, я вспомнил. Ты же докладывал... В общем, ее фото ушло во всероссийский розыск. Скорее всего, это старая любовь Миуса.

Межинский забрал у Тулаева снимок, вместе с папкой вбил его на верхнюю полку сейфа, и оттого, что бумаги из хлипкого ящика стола перекочевали в бронированный сейф, они показались Тулаеву еще важнее, чем были до этого. В черном металлическом чреве исчезло то, что он принял теперь уже не за треугольник, а за рубку подводной лодки, и старое воспоминание заставило его торопливо выпалить:

– Виктор Иванович, я вот сравнил тот треугольник с рубкой. Это было... было... ну, знаете, скорее вещь подсознательная, чем осмысленная... А теперь... теперь мне кажется, я понял, отчего возникло это сравнение... Понимаете, может, я и ошибаюсь, но все дело в биографии Миуса. Он же учился в военно-морском училище...