На лбу Савинкова надулась толстым червяком жила, перерезавшая лоб пополам, глаза горели.

– Ты мистик, Янек, ты религиозен по своему, и живешь для смертного своего часа, в этом всё твое оправдание. А я, Янек, человек другой биологии, я люблю жизнь, - проговорил страстно Савинков, - у меня всё было ясно, а вот старичке помешал, спутал карты, подтолкнул в моей любви к жизни, легонько так подтолкнул, любишь? говорит, убил, мол, меня за то, что жизнь любишь, сознайся, говорит, за это ведь убил? ну так и люби дальше, шире, разгонистей, люби во всю и не меня только бей, а кого хочешь, потому что не всё ли равно, как и для чего убивать, если в конце концов все мы всё равно сдохнем.

– Ты лжешь, Борис!

– Ми-лый, Я-нек!
– проговорил Савинков, нагнувшись обнял его и поцеловал, - ну, конечно, лгу! конечно, это спьяну я, ты прав, - Савинков смеялся. А кончив смеяться, сказал;

– А у тебя, Янек, старичок ничего не оставил? а?

– Что оставил, смою своей кровью и кровью нового палача нашего народа. Для меня святыней горит Россия и социализм. Я иду на этот огонь и отдаю себя радостно. Верь, Борис, наше место недолго останется пустым, наши смерти почки грядущих цветов.

– Понимаю, ты именно "отдаешь" себя, как женщина, не спрашивая ни о чем, может для мук, но в том-то и сладость, что отдаешь. В тебе - исступленная женственность, Янек. Но тебе я не завидую, а есть люди, которым завидую.

– Егор?

– Иван, - сказал Савинков.

– Азеф?

Савинков кивнул головой: - Ты больше думаешь, Янек, о том, как ты умрешь, а не как убьешь. А он - обратное. У него душа неседая. Даже души нет, вставлена революционная машина. Домашняя гильотина. Рубит, а он пальцами отстукивает, счет ведет. Жить ничто не мешает. Ни старичке, ни гибель товарищей. Вот я веду одно дело. А он? Целых три! И задумывается только над тем, как быстрей и верней убить всех трех. Ничего больше. Концы в воду. Всё на мельницу революции. А там видно будет.

– Иван Николаевич по душе мне чужд, - сказал Каляев.
– Я его уважаю, даже люблю, за то, что он наша большая сила, сила революции, без него б не осуществилось то, что взрывает трон, сотрясает государство, подымает революцию.

– Ты ребенок, Янек, милый ребенок, ты его "уважаешь", "любишь даже", а он пошлет тебя на смерть, тебя разорвет в клочья, и он даже не почешется, завтра же тебя забудет.

– Идущие не обращают вниманья на падающих, Борис. Если б он оплакивал каждого из павших товарищей, как оплакивают некоторые, он не мог бы вести дело Б. О. Ты подумай только, какая ответственность? Какая тяжесть лежит на Иване Николаевиче?

– Да, да, - сказал Савинков, прислушиваясь к граммофону за стеной. Сквозь хохот многих голосов там пело граммофонное сопрано. Оба несколько минут просидели молча.

– Ты говорил, что в Женеве писал стихи?

– Писал, - смутившись сказал Каляев.

– Прочти.

– Тебе не понравится.

– Почему? Как называется?

Каляев улыбнулся по-детски.
– Не знаю еще, может называться "Пусть грянет бой".

– Длинно. Стихи должны называться коротко.

– Можно придумать другое. Каляев стал читать отчетливо и тихо:

Моя душа пылает страстью бурной

И грудь полна отвагой боевой.

Ах, видеть лишь свободы блеск пурпурный

Рассеять мрак насилья вековой!

И маску лжи сорвав с лица злодея,

Вдруг обнажить его смертельный страх,

И бросить всем тиранам не робея

Стальной руки неотвратимый взмах!

Довольно слез! Пусть грянет бой победный!

Народ зовет - преступно, стыдно ждать!

Рази ж врага, мой честный меч наследный,

Я весь, весь твой, о родина, о мать!

Облокотясь на стол, Савинков слушал.

– Последнее четверостишие слабо, - сказал он, - а два первых хороши. "Меч, наследный" плохо.

– Я не нашел рифмы, - засмеялся, захлебываясь, Каляев.
– Прочти свое.

– Тебе мое не понравится.

Савинков прочел стихотворение, посланное Вере:

Дай мне немного нежности,

Мое сердце закрыто.

Дай мне немного радости,

Мое сердце забыто.

– Отчего оно может мне не понравиться? Наоборот, мне очень нравится, сказал Каляев и помолчав добавил: - знаешь что, Борис, ты талантливее меня.

Когда дымы из труб перестали уходить в небо, когда Москва погасла и стали раздаваться дребезги городовых, оба вышли с темного двора трактира и, прощаясь, обнялись в воротах.

10

Малейшую ухабинку видел с козел кучер Андрей Рудинкин. Ацетиленовые фонари взрывали снежную темь. Великокняжеская карета мчалась с Николаевского вокзала. Сергей возвращался из Петербурга, после доклада императору о принятии курса твердой власти. Каланчевской, Мясницкой, Никольской мчалась великокняжеская карета. Она была больше кареты Плеве. Старинная, немецкой работы, с бронзовыми изогнутыми змеями вместо ручек. С желтыми спицами. Ярким гербом. С сероватой шелковой обивкой внутри. Козлы были широкие. Так что кучер, несмотря на тяжкий вес, сидел несколько с краю. Рядом неизменно ездил любимый лакей князя Оврущенко.