Азеф молча клал сахар, молча отхлебывал. Всё было решено. Он поставил точку, и точка стала его спокойствием.

– Видите ли, Евгений Филиппович, - говорил Ратаев, он любил самое дорогое, ароматное кофе, - вы так распалились из-за этого письма вашего Мовши, улыбнулся Ратаев, - что я даже не возражал, а ведь, дружок, наговорили кой-чего оскорбительного. Да как же? Ну, друзья положим старые, во многом соглашусь даже, что правы. Конечно, у Зубатова никогда такого столпотворения не было. С вами, например, ряд ошибок грустнейших. Об аресте Клитчоглу я уж выяснил, это штучка полковника Кременецкого. У него есть такой наблюдательный агент, который врет ему, как сивый мерин, и они с ним, якобы, не утерпели. Всё, конечно, в пику мне делается, как вы знаете. И с пропажей документов, всё это есть. Но донос Рубакина совсем же не страшная вещь. Этого всего избежим и избежим навсегда. Обещаю, что переговорю лично с Лопухиным. И волноваться нечего, революционеры вам конечно верят и письмо Рубакина...

– Верить вечно нельзя, - сказал гнусаво Азеф, поставив чашку.

– Это вы правы, но ведь нет же никаких оснований к недоверию, есть только слухи?

– Слухи могут подтвердиться фактами, Леонид Александрович. Я бы вас просил не только поговорить с Лопухиным, но устроить и мне свидание.

– С Лопухиным? На какой предмет?

– Во-первых, хочу просить прибавки. За это жалованье я не могу работать. А потом у меня к нему будут сообщения важного характера.

– Но вы же можете сообщить это мне?
– глаза Ратаева стали осторожны.

– Я хочу ему непосредственно сообщить, чтоб подкрепить мою просьбу.

– Ах так, ну, дипломат, дипломат вы, Евгений Филиппович, ну, что ж, я доложу, мое отношение к вам вы знаете, доложу и думаю, он вас примет.

– И возможно скорей. А то я уеду.

– Хорошо, - сказал Ратаев, - кофейку еще прикажете?

Азеф пододвинул чашку.

Наливая, Ратаев заговорил снова, чувствовал, что гроза прошла, и можно было переходить безболезненно к делу.

– А вот что я хотел вас спросить, Евгений Филиппович, тут стали поступать тревожные сведения. Вы же знаете наверное, что из ссылки заграницу бежал некий Егор Сазонов и будто бы с твердым намерением вернуться и убить министра Плеве.

– Ну?
– недовольно сказал Азеф, как будто Ратаев говорил что-то чрезвычайно неинтересное.

– Вы его заграницей не встречали? Не знаете о нем? И насколько всё это верно?

– Не знаю, - покачав головой, отпивая кофе, сказал Азеф - как вы говорите, Егор?

– Да, да, Егор Сазонов.

– Такого не знаю. Изота Сазонова в Уфе встречал, а Егора нет,

– Так Изот его брат.

– Не знаю. Да откуда у вас эти сведения?

– Сведения, конечно, непроверенные, но как будто источник не плох, хоть и случайный.

– Ерунда, - сказал Азеф, - не слыхал.

– Но как же, Евгений Филиппович, ведь настаивают даже, что здесь есть несколько террористов.

– Здесь есть.

– Ну?

– Так что ну? Вы сами знаете, что я приехал сюда два дня тому назад, не свят я дух, чтоб насквозь всё видеть.

– Но вы же сами говорите, что есть?

– Говорю, что есть какие-то но не узнал еще кто, это кажется даже не заграничные, местные, из других городов. У меня будут с ними явки, тогда скажу.

– Да, да, это очень важно, очень важно, - захлопотал Ратаев, - а не может ли быть это подготовкой центрального акта, спаси Бог, как вы думаете?

– Не знаю пока. Но думаю, это бы я знал.

– Стало быть у вас сведений никаких решительно, кроме тех, что сообщили?

– Есть. Хаим Левит в Орле. Его надо взять. Он приступает к широкой деятельности. Взять можно с поличным. Ратаев вынул записную книжку, быстро занес.

– А Слетова взяли?

– Как писали, на границе.

– Тоже опасный. Держите крепче, - прогнусавил Азеф.

– А скажите пожалуйста, Евгений Филиппович, правда, что Слетов брат жены Чернова?

– Правда, - сказал Азеф и встал.
– Стало быть я прошу, Леонид Александрович, устройте мне свидание с Лопухиным, оно необходимо, а кроме того всё выясните и переговорите, чтобы в корне пресечь безобразное ведение дел. Скажите прямо, что я не могу так работать, мне это грозит жизнью.

– Знаю, знаю, Евгений Филиппович, будьте покойны.

– Известите меня до востребованья.

– Будьте покойны. А Левит, простите, сейчас наверняка в Орле?

– Наверняка. Телеграфируйте. И возьмут. Он там еще месяц пробудет.

– Брать-то его рано, надо дать бутончику распуститься.

– Это ваше дело. Ну, прощайте, - сказал Азеф, - мне пора.

Ратаев видел, как через улицу шел Азеф. Улица была мокрая от мелкой петербургской измороси. Машинально Ратаев взглянул на часы: - в конспиративно-полицейской квартире они показывали четверть шестого.