Перед ним выросла фигура Эсьмы, облаченной в доспехи.

Сразу все вылетело из головы - и наставления матери, и премудрости стратегии, и досада на набожного отца...

В отсвете походных костров мерцали ее глаза. Гибкая рука, покоившаяся на эфесе меча, протянулась к ее руке.

Когда же он успел дойти до лагеря румлинцев?!

Читатель уже знает о любви шахзаде к поэзии великих устадов. Бейты из Насими, Физули, строфы Хатаи - его прямого предка - часто приходили ему на память - при свидании с любимой, в томительные дни ожидания, в минуты расставаний. Поэты скрашивали его одинокие ночи: при свете свечи он подолгу читал диваны устадов, певцов любви, шептал и повторял строки, как молитвы.

Что касается стихов Имадеддина Насими, казненного в Халебе, их приходилось читать в тайне. В среде правоверных многие считали ширванского поэта-хуруфита "еретиком", иные шииты говорили, что он похуже суннитов, что он посягнул на устои ислама и дерзнул провозгласить "ан-аль-хагг", то есть равнять себя со Всевышним...

Как он добрался до лагеря румлинцев - путь изрядный, ночь, враг неподалеку, - не помнил.

– Ты ли предо мной, душа,

или все приснилось мне?

Она отозвалась:

– Или, снизойдя с небес,

вдруг луна явилась мне...1

– Аферин!..2 Давно ждешь меня?

– Вечность...

Руки сплелись с руками.

– Прости... Я не мог придти раньше... С матерью разговор затянулся...

– Я так и поняла. Только мать могла задержать тебя.

– Она говорила о предстоящей битве. Со знанием дела... Куда уж моим воителям до нее.

– И в наших краях молва о ее ратной доблести ходит.

"Кабы и матери моей так хорошо думать о ваших..."

Он ощущал ее близкое теплое дыхание.

Они прошлись по склону, залитому бледным светом луны, не ощущая колдобин и рытвин.

Они не писали стихов, но сейчас их состояние было похоже на вдохновение, и прекрасные устады поэзии, договаривали то, чего они сами не могли выразить словами.

О, свет моих очей,

С тобою встречи жажду.

Кумир души моей,

С тобою встречи жажду!
– шептали ее уста строки Насими. Природная девичья застенчивость не позволила бы ей открыто признаться в этой душевной жажде...

И шахзаде испытывал благоговение перед целомудренной девственной чистотой, призывая на помощь златоустов поэзии.

– О, лунный лик, о тонкий стан,

О, неземная красота,

О, нежно-алые уста!

С тобою встречи жажду!..

Услышь такие речи из уст сына, своенравная шахбану не преминула бы выговорить и пожурить его: мол, что ты нашел в этой суннитской смуглянке-замухрышке, какие-такие "неземные" прелести тебе вскружили голову?.. Куда ей до "лунного лика" и прочего?..

Они разговаривали стихами.

– Это чьи слова?

– Шаха Исмаила, прадеда моего.

– Наверно, он и сам был ашиг...

– Еще какой! Говорят, обожал Таджлы-ханум, прабабушку мою...

– И Таджлы-ханум, наверно, была подстать доблестному мужу...

– Да. Всегда следовала за ним - и в походы, и на битвы. Таковы тюркские женщины. Всегда с мужьями-воинами, в обозе, в седле. Случилось, и детей рожали в походных шатрах...

– Бедные!

– Святые!..

– Объясни мне, почему "Хатаи"? Откуда это имя, ты не знаешь?

– Говорят, что он выбрал этот тахаллус1, памятуя об ошибках молодости...

Не видел я сокровищ в мире,

неповторимых столь, как ты,

Не видел среди всех красавиц

столь совершенной красоты.

Она произнесла следующий бейт.

– А ты откуда это знаешь?

– Кто же не знает Хатаи? Твоего и нашего предка.

Они шли рука в руке.

Вдруг на пути их выросла скалистая глыба, то ли принесенная селем, то ли скинутая землетрясением.

Присели на этот валун рядышком. Казалось, этот камень выкатили сюда чьи-то добрые руки - для передышки влюбленной пары.

Они не рассуждали о будущем - смогут ли соединить судьбы, согласится ли неуступчивая и крутая шахбану на их союз. Никого и ничего не существовало в мире, кроме них самих, сидящих рядом под мерцающим звездным небом.

Они хмелели от счастья единения душ. И пили из пиалы любви. Что еще нужно ашигам!

Сколько времени прошло, они не помнили. Гамза Мирза очнулся только тогда, когда увидел в небе над головой изумрудное мерцание утренней звезды; припозднившаяся луна струила слабый серебристый свет.