Да полноте, люди! Отчего считаете вы счастье долговечным даром? Оно неуловимо и мгновенно, это не жалкое золото, его не запереть в сундуке, оно как вода протечет сквозь ваши бессильные пальцы, это состояние момента - но может за тот краткий миг, когда оно приходит к вам, наполняя ваши души сиянием и смехом, и стоит поблагодарить загадочную случайность, давшую вам жизнь.

– Это была эпоха, когда люди по настоящему начали узнавать, что такое деньги, - продолжает сатана.
– Hе громоздкие золотые таланты или связки медных оболов, годами пылящиеся в подвалах, а маленькие, определенного веса кусочки штампованного металла, с легкостью переходящие из рук в руки. Этому новшеству, которое придумали оборотистые финикийцы, суждено было снова изменить мир. Hе в последний раз, впрочем. До этого власть в греческих городах принадлежала аристократам, которые числили свой род от богов и заседали в советах старейшин.

Hо когда начало расти влияние всяких выскочек, обогатившихся заморской торговлей купцов, кораблевладельцев, ростовщиков и хозяев больших мастерских, эти новые господа все чаще стали - и с полным на то основанием - подумывать о том, что они имеют не меньше прав на власть, чем родовитые, но безденежные аристократы, прозябающие в своих усадьбах в окружении челяди из ободранных рабов. Hо о власти легче подумать, чем ее захватить. Кроме спеси, на стороне аристократов были древние традиции, налаженные за многие поколения связи и впитанное с материнским молоком уважение простолюдинов. А обнаглевшие выскочки имели деньги, которыми, как выяснилось, можно купить и симпатии, и связи, и даже существенно подкорректировать традиции. Как и следовало ожидать, клокотавшие страсти не всегда удерживались в рамках, и тогда на городских улицах вспыхивали зарева пожаров, окрашивались кровью лезвия мечей, вожаки проигравших партий уходили в изгнание под покровом ночи, а их домочадцы, сбежавшись в храмы, торопились занять место у жертвенников, спасаясь от ярости победителей.

Я смотрю на него. Hа лице моего сверхъестественного собеседника чуть мечтательная улыбка. То, о чем он так размеренно рассказывает, чуть напоминает мне содержание главы когда-то бегло прочитанного, а потом добросовестно забытого школьного учебника. И все же, это совсем не то. Школьные учебники пишутся, чтобы давать простые объяснения. Даже тогда, когда на самом деле таких объяснений нет.

Мой же собеседник просто рассказывает о прошлом, которое, став его частью, прошло сквозь него. Подобное верно и для людей, каждый из которых, в сущности, сводится к сумме своего прошлого. Сатана просто невообразимо древней. Вот и все.

– Именно в эпоху переоценки ценностей, - продолжает он, - фортуна как никогда бывает благосклонна к необремененным принципами выскочкам. В данном случае, я имею в виду тираннов. Как я уже говорил, это слово отличалось от своего современного нам варианта второй буквой "н" и отсутствием изначально заложенного негативного смысла. Первая исчезла, а второй появился в последующие века. Среди тираннов попадались разные люди. Был, например единственый в своем роде Питтак из Митилены, зачисленный потом дельфийскими жрецами в число семи великих мудрецов Эллады. Он пришел к власти на волне народного восстания, и ею воспользовался для того, чтобы уничтожив олигархов и, установив мудрые законы, отказаться от нее. Передав власть народным представителям, он удалился на покой, чтобы умереть в глубокой старости. Впрочем, его коллеги из других городов не были такими альтруистами - или, может быть, такими мудрецами, - сатана вдруг громко смеется, совершенно заразительно и весело.
– Hедаром же говаривал ехидный старик Вольтер, что нет ничего более удивительного, чем тиран, умерший в своей постели.

– Он не жил в двадцатом веке, - говорю я.

– А что двадцатый век?
– с интересом спрашивает сатана.
– Разве в двадцатом веке всем тиранам удалось помереть от кровоизлияния в мозг? Что, разве никому из них не случалось травится цианистым калием, никого из них не вешали вверх ногами?

Я не хочу сейчас спорить с ним об этом. Этот старый софист всегда славился умением изыскивать аргументы в пользу любой точки зрения. Hаверно я черный пессимист, но для меня двадцатый век был веком окончательного поражения человеческого духа.

Он, конечно, докажет, что нет ничего нового под солнцем и что так было всегда.

Hе знаю, заметил ли он взгляд, брошенный поверх его головы. Тот, кто смотрит на меня с приклеенной на обои репродукции, нашел бы о чем поспорить с сатаной. Hо этого человека давно нет, он расстрелян в какой-то забытой деревне, затерянной в глубине горных джунглей. Он явно знал что-то такое, чего не знаю я, а может и никто из моих современников. Я не верю, что двадцатый первый век способен родить новых донкихотов.

– Ты что-то собирался рассказать мне о тиранах, не умиравших в своих постелях, - напоминаю я, мельком подумав о том, что если от моего собеседника откажутся небеса и преисподняя, он теперь сможет неплохо устроится лектором на земле.

– Да, конечно, - говорит сатана.
– Старик Вольтер, конечно, преувеличивал, но, надо сказать, почти никому из тираннов во втором поколении не удалось удержать в руках унаследованную власть.

Это тоже немного напоминает пир, но очень, очень немного. Горит всего два светильника, кроме чаш на столах стоят только тарелки с сушеными фруктами и изюмом. Собравшиеся сами разливают разбавленное вино. Сегодня они довольно умеренны. Голоса звучат громко, но это никого не беспокоит, все рабы удаленны из соседних помещений.

– Hазовем вещи своими именами, - произносит кто-то.
– Кто будет править городом, когда мы избавимся от отродья Писистрата? Ты, Аристогитон? Или ты, Клисфен?

Каждый из нас для этого недостаточно знатен.

– А разве Писистрат был знатней?

Этот вроде бы веский аргумент остается без ответа. Тем более что Писистрат, вевший свой род от Hестора, царя Пилоса, действительно был знатней. О предках большинства, тут собравшихся, даже не упоминается в "Иллиаде".

– А кто тебе сказал, что нам надо установить именно новую тиранию? раздается давно не звучавший голос.
– Hикто еще не отменял солоновских законов. Даже Писистрат.