Теперь во мне пробудился интерес ко всему моему телу, а не только к половым органам. Я рассматривала ступни и находила их чересчур плоскими; утешалась я, любуясь тонкими щиколотками и запястьями, а еще больше — сужающимися к ногтям пальцами, унаследованными от матери. Грудь моя росла как на дрожжах, дерзкая, полная жизненных соков. Мои половые губы, такие пухлые, что они иногда вылезали из-под трусиков, покрыл шелковистый пушок. Мой холмик теперь наполнял руку и прижимался к ладони, как спина потягивающейся кошки. Кожа у меня была нежная, но не тонкая, янтарного оттенка, но не смуглая. Мои глаза, почти желтого цвета, притягивали много взглядов. И родинка на подбородке — тоже. Но мое тело громче, чем лицо, кричало о скандальной своей красоте.

Все это положило конец моей учебе: у нотариуса Хмеда текли слюнки от нетерпения.

Ему досталась только шкурка, а мякоть сохранилась для рта и фаллоса Дрисса.

Бежать. Порвать с Дриссом. Забыть о желании. Отречься от наслаждения. Смириться со страхом. Взглянуть ему в глаза. Две фаянсовые собачки. Страх любить. Страх возбуждаться. Блевать и страдать от ревности. От ненависти. Не признаться даже себе, что способна последовать за Дриссом в любых его капризах. Не ходить вокруг да около горшка как кошка, — из боязни туда свалиться. Я задыхалась и отказывалась подойти к телефону, когда звонил мой любовник.

Наконец он выследил меня, силой посадил в свою черную «DS» и увез ужинать в ресторане с видом на порт. Я не притронулась к султанке и креветкам. Он методично напивался пивом.

— Либо эти женщины, либо я!

— И ты, и они, это не обсуждается.

— Я не твоя вещь и не твоя служанка. Я не для того бежала из Имчука, чтобы ты вытирал об меня ноги!

— Ты бежала из Имчука, потому что тебе стало там тесно. Потому что тебе не хватало меня и ты меня хотела.

— Я искала не тебя.

— Нет, как раз меня! Меня и только меня. Со всеми моими недостатками, с моим членом, кривым при эрекции.

— Я тебя больше не люблю.

— Совсем не это говорит твое лоно, когда я в него вхожу.

— Оно врет.

— Естество не умеет лгать.

Я испуганно оглядывалась, боясь, как бы какой-нибудь официант не услышал, о чем говорит Дрисс. К счастью, мы сидели под перголой одни: других клиентов отпугнула прохлада морского воздуха, и они не стали выходить на террасу.

— Вернешься ко мне сегодня вечером.

— Нет.

— Не заставляй меня кричать.

— Не заставляй меня смотреть, как ты занимаешься любовью с этими двумя шлюхами.

— Я занимаюсь любовью только с тобой!

— Ты надо мной издеваешься!

— Ты ничего не понимаешь. Просто не понимаешь!

— Чего ты хочешь! Я всего-навсего крестьянка, а ты слишком заумный феодал!

— Тебя именно это смущает!

— Меня смущает то, что ты меня не уважаешь!

Он начал орать. Я вскочила, чтобы уйти. Он перехватил меня по дороге. Я села в машину, не говоря ни слова, подавленная. Он гнал так, словно спешил в могилу. Шлагбаум начал опускаться, послышался пронзительный гудок поезда справа. Он вогнал в пол педаль газа, вопя «Сейчас!» По глазам полоснул ослепительный свет фар. Я заорала:

— Нет! Нет, Дрисс! Не делай этого!

Мы снесли шлагбаум, и «DS» проскочил по рельсам за десять секунд до появления поезда. Дрисс вывернул руль, и машина скатилась в кювет, в двух метрах от лагуны. Провода высокого напряжения угрожающе краснели у нас над головой. С тех пор я знаю, как выглядит Апокалипсис.

Я не заплакала.

Не двинулась.

Уронив голову на руль, Дрисс громко дышал и всхлипывал.

Прошла вечность.

Я открыла дверцу. Я начала царапать себе лицо от висков до подбородка — я видела, что так делают женщины моего племени, когда горе их разрывает сердце небес.

С каждой раной мои причитания становились громче:

— За твоих шлюх. За мой стыд. За мою погибель. За то, что узнала тебя. За то, что полюбила тебя. За Танжер. За разврат. За сплетни. За все.

— Умоляю, прекрати. Говорю тебе, хватит! Ты себя изуродуешь!

Кровь стекала по моим предплечьям до самых локтей.

— Отвези меня к тете Сельме, — велела я ему, обессилев.

Он обтер мне лицо и руки полой рубашки, доехал до ближайшего медпункта, вышел оттуда с пузырьками и бинтами. Я заснула в его объятьях, со щеками, испачканными йодом и мазью.

Я не выходила из его дома неделю — я была его ребенком, его бабушкой и его вагиной. Каждый раз, оседлав его, я видела его сердце, небо, где летали кометы со снежно-белыми хвостами, пылающие в центре, словно дракон. Дрисс бредил, содрогаясь от моих укусов, обливаясь потом: «Твои губы! Твои губы, Бадра! Твои губы меня погубили!»

Под утро, когда необратимое мое одиночество покрылось солью и спермой, я сказала ему:

— Теперь я могу смотреть, как ты будешь трахать своих шлюх: я не заплачу.