— Не возвращайся сегодня домой, Бадра, раненая моя кошечка, — попросил он меня.

— Но тетя Сельма всю ночь глаз не сомкнет!

— Я займусь ею завтра. А пока посмотри, что я тебе принес.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака темно-синий футлярчик. В нем сияли два бриллианта. Две чистейших капли воды. Я вернула ему открытый футляр.

— Что ты делаешь?

Я молчала, мучимая противоречивыми чувствами.

— Уже месяц, как они ждут тебя. Я не знал, как подарить их тебе, не обидев.

Он взял мои руки в свои, как в первый вечер, коснулся их поцелуем.

— Я так долго ждал тебя, Бадра.

Я смотрела на него, умирая от желания поверить, но не доверяя мужчине после того, как меня удовлетворил самец.

— Ты гурия, знаешь ли ты это? Только гурии после каждого соития вновь обретают девственность.

Я ответила с холодным гневом, почти с сарказмом:

— Ты такой же, как все остальные! Ты хочешь быть первым!

— Но я и есть первый! И плевать мне на остальных и на то, что они хотят. Я хочу тебя, мой миндальный орешек, мой мотылек!

Он продел сияющие капельки мне в уши, лизнув мочку кончиком языка. И тут я вдруг поняла, что он стоит передо мной голый, а член его все еще тверд. Хуже того, я обнаружила, что снова жажду и его поцелуев, и его семени.

Желание заразительно, а у Дрисса полно хитростей. Он с силой раздвинул мои бедра, уделил ласку измятой плоти, потом смазал бальзамом, чтобы излечить раздражение.

После этого он сжал свой член между моими грудями и сдвинул их, властно и игриво.

— Каждая пядь твоей кожи — гнездо любви и наслаждения, — сказал он мне.

Я покраснела, вспоминая абсолютную власть, которой он воспользовался, чтобы исследовать самые укромные мои местечки. Но я не смогла почувствовать себя виноватой, униженной или оскорбленной. Его член ходил между моими грудями, натыкаясь в конце траектории на стонущие губы. Когда он затопил мою грудь молоком, я сыто вздохнула. Он нежно размазал жидкость и засунул мне палец в рот, чтобы я попробовала. Дрисс был сладко-соленым.

Дрожь пробежала по моему телу, когда он шепнул мне на ухо;

— Вот увидишь, настанет день, когда ты выпьешь меня!

Когда ты будешь полностью мне доверять.

Мне захотелось ответить ему «никогда», но тут я вспомнила о наслаждении, которое он только что мне доставил. Вкус вечности. Весь мир вдруг стал лаской. Весь мир стал поцелуем. Я превратилась в медленно плывущий лотос.

Назавтра не только я была влюблена в Дрисса. Мое влагалище тоже его боготворило.

Счастье… Это значит заниматься любовью по любви. Это сердце, угрожающее взорваться от бешеного биения, когда единственный взгляд касается твоих губ, когда ты чувствуешь прикосновение влажной ладони под левым коленом. В горло течет слюна любимого, сладкая, прозрачная. Шея удлиняется, избавляется от скованности и усталости, превращается в бесконечность, потому что язык скользит по всей ее длине. В мочке уха та же пульсация, что в паху. Спина бредит и создает новые звуки и новые трепеты, что бы признаться в любви. Бедро поднимается по доброму согласию, белье падает, как лист, бесполезный и сковывающий. Рука пробирается в лес твоих волос, касается корней и кожи с неиссякаемой нежностью. Это ужас, перед тем как открыться, но открывается невероятная сила, когда все в мире становится предлогом для слез. Счастье — это Дрисс, впервые твердый во мне, Дрисс, чья слеза капнула мне на плечо. Счастье — это он. Это я.

Остальное — лишь сточные канавы и городские свалки.

Праздник кончился, и я готова была уйти, оставив всякую надежду вернуться в отчий дом. Я склонилась над матерью и, как требует традиция, прошептала: «Прости мне все зло, которое я тебе причинила».

Эти ритуальные слова скрепили нашу разлуку. Али нагнулся, чтобы разуть меня. Он вложил монетку в туфельку и потом на руках вынес меня из дома. Осел свекра Наймы уже стоял у порога, чтобы отвезти меня в новую семью, за полкилометра от родного дома.

— Чтоб был малыш! Да побыстрее! — кричал Шуйх, торговец пончиками.

В недолгом этом путешествии сопровождать меня должен был мальчик — на счастье. Я пробормотала: «Пусть меня проводит племянник Махмуд». Требовать незаконного ребенка, про которого говорят, что он приносит несчастье, на роль мальчика, призванного задобрить судьбу, чтобы она дала сына, — это была немалая наглость. Я получила то, о чем просила, и смогла обнять сына Али на глазах у рассерженных самок.

Дядя Слиман вел осла за поводья и ступал ссутулившись, в развязавшемся тюрбуше. [33] Один осел вел другого — тетя Сельма была далеко.

Свекровь поджидала меня, рядом с ней стояли три ее великовозрастные, по деревенским понятиям, дочери. Их радостные крики были слишком пронзительны, миндаль, который они бросили нам в знак приветствия, ударил, как камни. Слиман схватил меня за талию и поставил перед этими ведьмами.

Неггафа и Найма проводили меня до брачных покоев. Моя сестра настояла на том, чтобы самой раздеть меня, но это обидело Неггафу — ведь ей это было поручено.

Сестра молча расстегнула мне платье, и я шепотом спросила: