Я – кукла с тумблером на виске, вяло подумал Батон. Его перестала занимать собственная судьба, отныне у него нет участи. Надо было что-то предпринимать, куда-то ехать, мчаться, лететь, звонить, объяснять… а он продолжал каменеть в машине, на грозовом солнцепеке, чувствуя, как тянет холодком от тени на горизонте, которую отбрасывает на землю кипящая гора мрака, каменел, положив руки на руль, чувствуя всей кожей сырого лица трепыхание ветра, вслушиваясь в такие заветные звуки цивилизации: гудение автомашин на повороте шоссе, плеск незримой купальщицы в бассейне с подогретой водой, рокот мотора под капотом, гул небесной пирамиды.

Кто он? Галька, выброшенная на берег вселенной, идол с кроваво-зеленым лицом, на котором не видны издали ни рот, ни глаза…

В этот миг перед машиной возникла и погасла ослепительная вспышка, после которой часть шоссе и окрестность вокруг накрыл муаровый серебристый купол. Автомобиль превратился в ртутный шар, по которому побежали черные с золотом полосы – все быстрее, быстрей,– шар принялся вертеться вокруг оси, превращаясь в овал, в диск и, наконец, ребристый волчок, в глубине которого открылось овальное окно с видом на песчаный берег далекого плоского моря, залитого солнцем.

– О-ля-ля!

Батон открыл глаза и вздрогнул от свистопляски цветов.

Сквозь закрытую дверцу внутрь машины вошел Ульрих Арцт, в желтых перчатках, с черным лицом, и, кивнув Батону, спокойно уселся рядом с ним на сиденье…

– Где Мария?

Они летели над прибрежной полосой вдоль океана, стоя в прозрачном пузыре времясферы. Тонкая оболочка заметно прогибалась под ногами; чтобы удержать равновесие, Роман двумя руками опирался на скользкую пленку, и та чутко натягивалась под нажимом ладоней.

– Не знаю,– ответил Арцт. Уткнувшись носом в диск машины, он осторожно поворачивал двумя пальцами черную пирамидку против часовой стрелки.

Вид берега менялся. Океан представлял из себя фантастическую картину бесконечно бегущей вспять – от берега вдаль – ряби прибоя. Причем панораму озаряли еле заметные глазу стробоскопические вспышки черно-белого солнца в короне затмения, и картина мира представала бесконечной серией статических мертвых видов.

– Что это? – наконец унизился до вопроса Роман.

– Мария осталась где-то здесь, в районе Вера-Крус,– продолжал Умник, отвечая на первый вопрос и игнорируя второй,– думаю, что она все еще у самолета.

Из океана вынырнул с шипеньем черный камень и, раскаляясь до белого каления, кипения, огня, взлетел в облака огненной струей. Это было падение болида, падение вспять, вверх тормашками.

– Сие, Батон, эффекты времени,– нехотя снизошел до объяснений Арцт,– неужели ты не видел такого же вечера, когда догнал меня с Кортесом?

– Мы взлетели на самолете и лишь потом включили машину. Вчера все было иначе.

– Здесь каждый раз по-новому. Того и гляди, сыграешь в ящик. Стоит только выключить эту штуку, и мы упадем в океан. Стоит докрутить до отказа, как тебя выкинет под Аустерлиц или в Киевскую Русь. Честно говоря, я сам плохо соображаю, что это такое и с чем его едят… Сейчас мы движемся в 1519 год. Найти на шкале год и месяц легко, но как искать день, час, минуту?!

И он пренебрежительно пнул носком ботинка по сфере. Та заметно качнулась из стороны в сторону.

– Кажется, она подчиняется мыслям, но не слишком, так, вроде норовистой лошади.

– А вот глянь.

Из стеклянной глади показались косые мачты корабля, все выше и выше, пока из воды не вылупился весь корабль, выправляя отчаянный крен. Это был парусник шестнадцатого века. Полусгнившая развалина с замшелыми бортами и перебитыми мачтами, которая на глазах – пятясь во Времени – превращалась в пиратский люгер. Невероятное зрелище: рваные паруса, на которых испаряются дыры и лохмы, потоки бегущей вспять из трюма воды, матросы, вылетающие – пятками вперед – из соленой бездны, летящие вдоль бортов на палубу и реи.

Мертвецы с воплями ужаса восставали из гроба.

– Кажется – здесь. Ну, ну, проклятый!

Шар вяло спланировал к берегу и поплыл над галечным откосом.

– Вот он! – крикнул Батон.

На прибрежной полосе стоял спортивный самолет (Арцт выключил машину, и они спрыгнули на песок с полуметровой высоты), но боже, в каком жалком виде: ржавые искореженные крылья, сломанные шасси, разбитый фонарь, ободранное до мяса нутро кабины. И стоял он в центре огромного пепелища.

– Ха, ха, ха,– рассмеялся Умник, поддевая ногой что-то из золы.– Батон, они поклоняются авиаидолу. Это же капище!